Девять веков юга Москвы. Между Филями и Братеевом

Девять веков юга Москвы. Между Филями и Братеевом

С. И. Ярославцева


Cветлана Ярославцева

Девять веков юга Москвы. Между Филями и Братеевом

Зачин

   Множеством нитей связывает нас порой судьба с тем местом, где мы живем. Иногда уезжаешь – и вдруг снова неожиданно возвращаешься туда же; читаешь что-то очень важное или встречаешь человека с интересной фамилией, напоминающей все о тех же знакомых местах. Как будто госпожа Фортуна водит тебя за руку кругами и потом тычет носом: вот, смотри, твое, не упусти. Так и у меня с зюзинскими местами.

   Когда в 1970-х гг. я поселилась у железной дороги в поселке строителей на Старом Каширском шоссе, разве могла я знать, что живу на землях, которые в 1903 г. зюзинское сельское общество отдало под строительство Павелецкой железной дороги?

   И все годы, что жила я в поселке строителей, бегала на другую сторону Варшавского шоссе, в квартал, что окрестные жители называли поселок Волхонка-ЗИЛ – то в баню, то на рынок, то в кино. А ведь Волхонка (до 1858 г. она называлась Изютино) – это маленькая деревня зюзинского сельского общества, стоявшая когда-то у Серпуховской дороги. Именно около Изютино старую дорогу при реконструкции полтора столетия назад спрямили и пустили по новому маршруту – так появилось шоссе, названное Варшавским, потому что в польскую столицу тогда принято было ездить так: сначала из Москвы к югу, а затем сворачивать на запад – на Варшаву.

   Живя в поселке строителей, я несколько лет работала на стройке, где бригады наших электриков прокладывали наружные и внутренние сети во всех новостройках. Среди объектов у нас было немало зюзинских корпусов, т. е. домов, строившихся на месте снесенного села Зюзина.

   Не часто встретишь фамилию Зюзин. А мне случилось встретить. И хоть не были мы большими друзьями, но работали в одном журналистском коллективе не один год. Жаль, конечно, что к потомству прежних владельцев зюзинского поместья он не имеет отношения. Но и это я узнала от него много лет спустя, когда, изучая прошлое района, где поселилась с некоторых пор, вспомнила о старом знакомом и позвонила Зюзину: «Михал Михалыч, где твои корни?» Но разве мог он знать, откуда растет его древо, если даже ветви родословной едва ли представляет?! Из воронежских краев, говорит.

   Но ведь и те, прежние, не сидели на московских землях долго. И наше Зюзино (Чермнева стана, а позже Зюзинской волости Московского уезда), и другое подмосковное Зюзино (Каменского стана, а позже Богородского уезда, ныне Раменского района Московской области) проданы были Яковом Васильевичем Зюзиным в начале XVII в., еще до Смуты, другим владельцам. Еще два владения Зюзиных тех лет неподалеку от Москвы тоже сменили со временем не одного хозяина.

   Куда разметало фамилию – кто знает? Даже родословную выстроить спустя столько веков на пустом, можно сказать, месте – задача непосильная. Сведения о владениях рода Зюзиных я уже не один год разыскиваю и в архивах, и в старинных книгах, даже построила родословное древо Зюзиных. Но неразрешенные вопросы еще остались, и я до сих пор не могу сказать, что все уже известно.

   История Москвы традиционно интересует историков лишь в пределах Камер-Коллежского вала, многие годы служившего ей границей. Но столица в 60-х годах ушедшего (уже!) века перешагнула вал и заняла территорию нескольких волостей прежнего Московского уезда. И когда новые московские районы и округа накануне 850-летия Москвы стали выпускать представительские издания о своих территориях, на глянцевых страницах можно было прочесть немало нелепиц.

   Случилось и мне прикоснуться к истории новых столичных окраин: предложили написать несколько очерков о районах Южного административного округа столицы, об их современных проблемах, о развитии промышленности и дорог на этой территории. Почти четверть века прожила я на юге столицы, из них несколько лет – в огромном жилом массиве, построенном на землях между деревней Ореховой и селом Борисовом и называвшемся Орехово-Борисово.

   Нельзя писать о городе, не представляя, каким он был прежде, как развивался. И я отправилась в путь к истокам. А от районов Южного округа пришла к Зюзино. Ведь в нынешний Южный округ вошли и селения Зюзинской волости, располагавшиеся когда-то вдоль Серпуховской дороги и Варшавского шоссе: Верхние Котлы, Волхонка, Чертаново, Котляково, Красное, Бирюлево, Покровское-Городня с выселком, Аннино (Новые Битцы).

   Центральная часть прежней Зюзинской волости – это сегодняшний Юго-Западный административный округ.

   Все нынешние округа Москвы вокруг Центрального – это волости прежнего Московского уезда, можно сказать, Москва уездная.

   Центром Зюзинской волости было село Зюзино, на месте которого расположен столичный район Зюзино, который по территории заметно меньше земель Зюзинского сельского совета.

Послание предков

   На пути к истокам я получила послание от предков. Как будто они подсказывали мне, где искать зюзинские корни. Зашла неожиданно в подземный археологический музей, что открыли под гостиницей «Москва». А там увидела не только Воскресенские ворота в древнюю Москву, но и женские украшения вместе со многими другими предметами из подмосковных курганов. Среди нескольких названий прочла: «Зюзинские курганы». Какие украшения были найдены в Зюзинских курганах, на стенде указано не было.

   Заметила вдруг необычные замысловатые узоры на маленьких пластинках некоторых серебряных семилопастных височных колец. Они останавливали, привлекали внимание, что-то сообщали, звали в ту ушедшую даль Времени, откуда появились, – к тем людям, что нанесли эти орнаменты на пластинки, к тем женщинам, что прикрепили эти височные кольца к налобному ремешку, пытаясь и охранить себя, и украсить.

   Надо бы навестить курганное племя – мне было по пути. Ведь это самые первые исторически известные жители Зюзина и его окрестностей. И я решила непременно разузнать, где были Зюзинские курганы, какие здесь жили племена и в какие века.

   Началось путешествие в Институте археологии, на страницах отчетов о раскопках курганов за последние полвека. И не только Зюзинских.

   Предметы из археологических раскопок (железная гривна, ножницы, пинцет, булавка, нож, шипы)



   Нашла отчеты археологов, которые копали курганы в Зюзине (в 1949, 1950, 1966 гг.)[1], близ Чертанова, в нынешнем Битцевском лесопарке (в 1953, 1956, 1982 гг.)[2], близ Конькова (в 1958 г.), около Деревлева (в 1978 г.), на Теплых Станах (в 1979, 1980 гг.)[3]. Чтобы представить более широкую картину древнего населения, я просмотрела и дела о раскопках курганов не только у селений прежней Зюзинской волости, но и всего ближнего Южного Подмосковья, входящего ныне в черту Москвы: дер. Битцы[4] (в 1944 г.), село Царицыно[5] (в 1944, 1960, 1961 гг.), дер. Фили[6] (в 1952 г.). Но это – раскопки лишь за последние полвека.

   Историки и археологи фиксировали, а иногда и исследовали подмосковные курганы еще с середины XIX в. Все имевшиеся на момент публикации сведения о курганах собрал и классифицировал в 1947 г. О.Н. Бадер в «Материалах к археологической карте Москвы и ее окрестностей». При этом он привел детальный перечень источников. В каждом сообщении подробно описано, что известно о курганах, где они расположены, раскапывались ли и кем или имеется лишь краткое упоминание об имевшихся где-либо курганах (с точной ссылкой на источник). К сожалению, работа его не завершена – археологическая карта Москвы долго оставалась неизданной. И только недавно фрагмент карты Бадера (юго-запад Москвы), воспроизведенный с негативов, хранящихся в Музее истории Москвы, опубликовали в книге «Культура средневековой Москвы. Исторические ландшафты», т. 1 (М.: Наука, 2004).

   Но современные археологи в своих раскопках (о которых речь шла выше) всегда ссылаются на Бадера: упомянут исследуемый курган в его списках или это вновь обнаруженный курганный могильный комплекс (как правило, курганы в комплексе располагаются по несколько штук одновременно).

   Небезынтересно, что Бадер тоже опирался на фундаментальный труд своего предшественника М.А. Саблина «Список курганов Московской губернии» (1879). Многие могильники упоминаются только в этом списке, а позднее исчезают, распаханные или застроенные. Некоторые могильники были обозначены на старой топографической карте окрестностей Москвы (двухверстке). Назову из «Материалов...» лишь населенные пункты интересующего меня ближнего Южного Подмосковья, близ которых отмечены курганы, с указанием года раскопок, если он имеется, и количества могильников:

   Село Немчиново (1921 г.), деревня Сетунь (1, 2 – 1865 г.), село Спасское[7], деревня Давыдково (1935 г.), деревни Каменная Плотина и Матвеевское (1 – 1924 г., 2, 3), деревня Раменки (1, 2 – 1924 г., 3), село Воробьево, село Очаково (1, 2, 3, 4, 5), село Никольское (1, 2 – 1924 г.), деревня Никулино[8] (1, 2 – 1924 г.), село Тропарево[9] (1, 2), деревни Верхние Теплые Станы и Брехово, село Коньково (1, 2, 3 – 1869 г., 4, 5), деревни Деревлево (1, 2) и Шаболово, село Черемушки (1, 2 – 1928, 1938 гг., 3), деревни Верхние Котлы (1909 г.), Ногатино[10] (ныне Нагатино), Котляково[11] (1, 2), Чертаново (1[12] – 1923 г., 2, 3, 4, 5, 6[13]), Волхонка[14], села Зюзино[15] и Узкое, деревни Малое Голубино и Большое Голубино, село Ясенево, сельцо Красново (Красное), сельцо Бирюлево, село Покровское (1, 2), деревня Битцы, село Царицыно (1, 2, 3, 4, 5), деревни Орехово (1, 2) и Шапилово, села Борисово, Сабурово (1937 г.), Братеево (1, 2[16], 3, 4, 5[17]), деревня Зябликово (1, 2).



   Предметы из курганной группы Чертаново, XII–XIII вв. Семилопастные височные кольца. Биллон. Ожерелье. Сердолик, горный хрусталь. Браслет витой. Медь. Перстень витой. Биллон. Перстни рубчатые. Медь. Перстень. Биллон, чернь



   Предметы из курганной группы Черемушки, XII–XIII вв. Семилопастные височные кольца. Биллон. Бубенчик. Медь. Браслет витой. Медь. Бусины. Горный хрусталь. Ожерелье. Стекло. Трехбусинное височное кольцо. Медь



   Где находились курганные комплексы селений Зюзинской волости? Почти по всем курганным группам О.Н. Бадер приводит данные, взятые им из разных источников.

   Теплостанские курганы при деревне Верхние Теплые Станы – один курган находился за домами к северо-западу от деревни и еще два – на церковных землях села Троицкого.

   Бреховские – «Купринские» восемь курганов (на пустоши Куприна) у деревни Бреховой в лесу, в одной версте от Старокалужской дороги.

   Близ села Конькова располагалось пять курганных комплексов. 1-й Коньковский курганный могильник из пяти курганов – в 50 метрах вправо от проселочной дороги, ведущей в деревню Брехову из села Конькова. 2-й могильник, тоже из пяти курганов, – на церковной земле при селе Конькове. 3-й – шесть курганов на земле купца Ирошникова. 4-й – четыре кургана близ с. Конькова, в даче Запольской, в 150 саженях от Старокалужской дороги. 5-й – два кургана при селе на земле Удельного ведомства, в даче Большая Роща.

   При деревне Деревлевой отмечалось два курганных могильника. 1-й – шесть небольших курганов среди огорода на расстоянии полукилометра от деревни в сторону Москвы у самого Калужского шоссе, вправо от него; 2-й – пять круглых курганов в полукилометре к востоку от Калужского шоссе и около километра от деревни, за колхозными огородами, от которых их отделяло небольшое болотце.

   Шаболовские курганы находились тоже в двух местах. Один курган – близ сельца Шаболова и близ дома г-жи Ржевской у Черемушкинского шоссе, пять курганов – на земле г-жи Ржевской в лесной даче Чищоба. Кстати, эта заповедная роща Чищоба еще при дворянах Бекетовых входила в зюзинское имение и находилась на левом берегу речки Котловки, напротив заповедной рощи Грачевники, где находился Зюзинский курганный комплекс (о нем речь ниже).

   Неподалеку от села Черемушки – три курганных могильника. 1-й – близ села, влево от шоссе, в ольховой рощице около проселочной дороги, между «Домом агрономов» и лагерем Осоавиахима; в 1928 г. он состоял из пятнадцати курганов, раскопы которых дали много вятичских вещей первой половины XII в. 2-й находился приблизительно в 300 метрах от 1-го, в парке «Дома агрономов», и состоял из двух небольших курганов, один из которых, раскопанный в 1938 г., тоже дал много предметов вятичских украшений XI– XII вв. 3-й находился на краю села, в огороде, в 70 метрах вправо от дороги, ведущей в деревню Шаболовку, и состоял из двух высоких курганов, которые не содержали ничего.

   У деревни Котляковой было два могильника. 1-й – в полукилометре к ЗСЗ от деревни группа курганов «обычного, так называемого московского, типа с обычными для этих курганов вещами, как, например, семилопастными височными кольцами, горшком и т. п.», 2-й – несколько менее 1 км к югу от деревни.

   Чертановских могильников было известно шесть. 1-й – восемь-девять курганов на левом берегу речки на пологом склоне, в 400 м к северу от деревни, у самого Серпуховского шоссе и полотна железной дороги, на территории крольчатника близ старой кузницы. 2-й – два кургана в 1 км к северо-западу от деревни Чертановой, приблизительно в 700 м от первого могильника и в 400 м от третьего. 3-й – один курган в 1 км к северо-западу от деревни, среди поля, невдалеке от речки, на правом ее берегу. 4-й – шесть курганов на левом берегу Чертановского ручья, вытянутых в одну линию с северо-запада на юго-восток, в расстоянии 1,2 км к западу от деревни Чертановой, приблизительно в 1,5 км к ЗЮЗ от 1-го могильника. 5-й – шесть курганов у того же ручья в 190 м к югу от 4-го и в 2 км к северу от сельца Красного и опытной станции «Красный Маяк». 6-й – на правом берегу того же ручья, в 250 м от него, на расстоянии несколько более 1 км к ЗЮЗ от центра деревни в направлении прямо на Узкое.

   Волхонковский курганный могильник состоял из двух курганов, которые находились в одной версте от деревни Волхонки (что прежде была деревней Изютиной), в «Старой роще», в пашне надела села Зюзина.

   Узковский курганный могильник – это один курган при селе Узком Богородицкое тож в двух верстах от Старокалужской дороги.

   Малоголубинский курганный могильник из шести курганов близ одноименной деревни – в сотне с лишним метров от парка бывшего имения С.А. Салтыкова (позже там находилось правление колхоза) в сторону села Ясенева.

   Большеголубинский курганный могильник – три кургана за восточной оконечностью сельца Больше Голубино, в 500 м на северо-восток от Малоголубинского могильника.

   В Ясеневском курганном могильнике было четыре кургана «на Фляжкине», в лесной даче г-жи М.С. Бутурлиной.

   Красновский курганный могильник – один курган, тоже на даче г-жи Бутурлиной при сельце Красном.

   Бирюлевский курганный могильник – три кургана при сельце Бирюлеве, в угольной роще помещика Г.Н. Оболенского.

   О Зюзинских курганах скажу ниже.

   Не все из этих курганов раскапывались, и подавляющего большинства сейчас уже нет. Но все изученные археологические памятники позволяют сказать, что на землях Подмосковья и, разумеется, в Москве жили вятичи. Очень подробно о них написала Т.Н. Никольская в книге «Земля вятичей»[18]. Она даже составила карту расположения вятичских курганных комплексов, обозначив цифрами каждый курганный комплекс и определив по ним границы Земли вятичей, располагавшейся в бассейне верхней и средней Оки и р. Москвы.

   Взгляните на фрагмент этой карты, на котором вместо цифр я поставила названия селений, близ которых расположены курганные комплексы Москвы и ее окрестностей. Как видно, курганы оказались около многих селений: Зюзино, Шаболовка, Черемушки, Деревлево и Коньково, Верхние и Нижние Котлы, Чертаново, Котляково, Покровское, Бирюлево, Узкое, Ясенево, Большое и Малое Голубино, Фили, Воробьево, Ногатино, Шипилово, Борисово, Братеево, Царицыно, Орехово. Кое-что, правда, упущено. В частности, на карту не нанесены курганы у селений Волхонка, Красново, Брехово, Беляево, Теплые Станы, Битцы, Тропарево, Очаково, Никулино, Немчиново, Каменная плотина, Спасское, Сетунь, Давыдково, Матвеевское, Зябликово, о которых упомянул О.Н. Бадер. (Называю только ближайшие к столице, южнее р. Москвы.)



   Карта вятичских курганных комплексов Южного Подмосковья. По книге Т.Н. Никольской «Земля вятичей»



   Ученые пришли к выводу, что курганные комплексы являются, по сути, деревенскими кладбищами. Значит, близ каждой курганной группы существовало селение вятичей. А деревеньки были крошечные, 2–3 избы, не больше десяти. Вятичи жили крупными семьями, в нескольких километрах одна от другой.

   В то же время курганные захоронения распространились среди вятичей к XII в., вытеснив погребение на столпах, на путях. Значит, все курганные захоронения можно отнести к XII в. и позже[19].

   Около современных крупных селений отмечено по несколько курганных комплексов. Значит, вятичских поселений было даже больше, чем селений в Зюзинской волости. Конечно, они были мельче, но пустынными вятичские леса назвать нельзя. И уверенно можно сказать, что почти все населенные пункты Подмосковья XX в. существовали уже при вятичах, в VIII–XIII вв. И названия некоторых селений, возможно, остались с тех времен.

   Славяне в бассейне реки Оки появились в VIII–XIII вв. Сначала с юго-запада расселились восточнославянские племена, а позже, с запада, появились и вятичи. Датировать их появление XII в. в соответствии с датировкой курганов нелогично. Известно, что до XII в. у вятичей были другие погребальные обряды, не фиксируемые археологами. Но они отмечены летописцами (в Лаврентьевской летописи)[20]: «...И Радимичи, и Вятичи, и Север один обычай имяху: живяху в лесе, якоже всякий зверь, ядуще все нечисто, срамословье в них пред отьци и пред снохами; браци не бываху въ инх, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье, и на вся бесовская игрища, и ту умыкаху жены собе, съ нею же кто съвещашеся; имяху же по две и по три жены. Аще кто умряше, творяху трызну над ним, и посем творяху кладу велику, и възложахуть и на кладу мертвеца, сожьжаху, а посем собравшее кости, на путех, еже творятъ Вятичи и ныне».

   Клада (небольшой сруб) сжигался вместе с телом. Кости в малой урне ставили на столпе у дороги. И они разрушались со временем, не оставляя следов в веках. Если бы вятичи не изменили этот погребальный обряд на курганный, то следов их существования на земле могло бы не остаться.

   Летописец отмечает западное происхождение племени: «...Радимичи бо и Вятичи от Ляхов. Бяста бо два брата въ Лясех, Радим, а другий Вятъко; и пришедъша седоста, Радим на Сожю, прозвашася Радимичи, а Вятъко седе с родом своим по Оце, от него же прозвашася Вятичи».

   «От Ляхов» могло означать, что прежнее место обитания племени, вернее, их предков, было по соседству с ляшскими племенами. Это подтверждают основные черты материальной культуры ранних вятичей (лепная посуда, жилища в виде прямоугольных в плане полуземлянок, погребальный обряд трупосожжения), имеющие много общего с раннеславянской культурой типа Корчак (или пражского типа), известной на территории Припятского Полесья.

   Но существует и другое толкование, относящее вятичей еще западнее в более древние времена. Слова «Вятко», «Вятичи» в подлиннике летописей писались с буквой «юс малый» – я~. «Вя~тичи» и произносились с носовым звуком [ен] – [Вентко], [Вентичи]. Несомненна родственная связь этих слов с «венто» – древним общим названием славян, населявших в давние времена Европу. Римляне сделали из этого названия, как известно, «венедов» – так называл славян Тацит. Отсюда же племенное имя вендов, оставивших этот корень во множестве европейских топонимов. Отсюда естественный вывод: вятичи – основные носители культуры древних венедов, мигрировавших с западных территорий Европы на восточные: сначала – на верхнее Поочье, а позже – и к северу, в бассейн реки, которой они дали имя Вятка. В сплаве с местными финно-угорскими племенами и возникло новое стойкое этнообразование, оставшееся в истории как вятичи.

   В IX в. вятичи платили дань могущественной волжской державе – Хазарскому каганату. В летописи под 6367 (859) г. написано: «Имаху дань.../// Козаре .../// на Полянех, и на Северех, и на Вятичех; имаху по беле и веверице от дыма».

   Вятичи платили дань хазарам дольше всех племен, возможно, потому, что находились ближе всех к ним. И только Святослав освободил их от этой дани в 6472 (964) г. «И иде на Оку реку и на Волгу, и налезе Вятичи, и рече Вятичем: “Кому дань даете?” они же реша: “Козаром по щьлягу от рала даемъ”». А через два года, уничтожив Хазарский каганат, Святослав наложил на вятичей свою дань: «Вятичи победи Святослав, и дань на них возложи». Непокорные вятичи освободились от этой зависимости при Владимире. И он дважды с ними воюет, после чего берет с них дань. В 6489 (981) г. «...Вятичи победи и возложи на нь дань от плуга, якоже и отец его имаше».

   Обращает внимание то, что по виду дани – «от рала», «от плуга» – виден земледельческий характер Земли вятичей.

   Через год попытались вятичи освободиться от княжей опеки: «Заратишася Вятичи, и иде на ня Володимир, и победи е второе».

   Победы эти были эфемерны и единовременны. Вятичи в своих непроходимых для чужаков лесах дольше всех сохраняли самостоятельность и независимость. Суздаль и Муром сообщались с Киевской Русью, огибая вятичские леса, – через верховья Волги и Смоленск. Потому и Суздальскую землю летописцы называли Залесской. Даже Владимир Мономах как об особом подвиге говорит о походе через вятичей в своем «Поучении...», помещенном в Лаврентьевской летописи под 1096 г.: «А се вы поведаю, дети моя, труд свой, оже ся есмь тружал пути дея и ловы 13 лет. Первое к Ростову идох, сквозе Вятиче, посла мя отец, а сам иде Курьску...» Недоступность для чужаков лесов в летнее время чувствуется и в другой фразе из «Поучения...»: «А в вятичи ходихом по две зиме, на Ходоту и на сына его...»

   Это упоминание о племенных старшинах, какими были Ходота и его сын, объясняет столь долгое сопротивление Земли вятичей и сохранение самостоятельности до начала XII в. Сопротивление имело определенную организацию, что и укрепляло его. Мономах в своих фразах о войнах ведь не упоминает ни о покорении, ни об обложении данью.

   На эту территорию претендовали не только киевские и черниговские князья, но и суздальские, смоленские, муромские, рязанские – владельцы всех окрестных княжеств. Князья в междоусобных войнах делили власть над этой землей, отнимали друг у друга право на владение то одной ее части, то другой. Десятки феодальных княжеств то возникали, то исчезали, раздирая между собой Землю вятичей на удельные, вотчинные владения. Вятичские города, прежде неведомые, где уже развивались ремесла и стали сидеть князья или их посадники, стали упоминаться в летописях только в XII в. К XIII в. территорию вятичей разделили несколько княжеств, в том числе удельное Московское. В XIV в. множество мелких удельных княжеств подпало под гегемонию крепнущей Москвы и частично Литвы.

   А народ – вятичи – так и жил все века недвижимо в лесах своей жизнью. Б.А. Рыбаков отмечал, что височные семилопастные кольца – один из основных отличительных признаков вятичей – на протяжении XII–XIV вв. менялись по форме, но одновременно на всей вятичской территории. Около трех десятков городов на Земле вятичей занимались производством украшений в ремесленных мастерских, и это создавало «устойчивость и традиционность местных вкусов на протяжении нескольких столетий»[21].

   В Зюзинских курганах на берегу реки Котловки, раскопанных в 1949 и 1950 гг., было найдено много вещей[22]. За два сезона археологи под руководством М.Г. Рабиновича раскопали тринадцать курганов из найденных двадцати двух, обозначив раскоп как курганный комплекс Зюзино-1. Курганы полушарной формы были сильно распаханы. Ведь прежде они находились на территории заповедной сосновой рощи Грачевники (в ХХ в. – Грачи). А в годы войны роща, относившаяся к Битцевскому лесопарку, была вырублена и использовалась жителями села под огороды. Археологи не без основания полагали, что курганов могло быть больше и некоторые ранее были просто уничтожены – жителями для огородов или зенитчиками при обороне Москвы (в этом месте в годы войны дислоцировалась четырехорудийная 15-я батарея 329-го зенитного артиллерийского полка ПВО). На вершине самого большого кургана на плане № 18 (диаметр 15 м, высота 2,3 м) археологи обнаружили врытый металлический колпак укрытия. В книге «Культура средневековой Москвы» эта группа курганов зафиксирована как два курганных комплекса – Зюзино-1 (насыпи 14–22) и Зюзино-2 (насыпи 1–13), раскопанные соответственно в 1949 и в 1950 гг. и расположенные в непосредственной близости друг от друга (по современным адресам соответственно ул. Болотниковская, д. 48 и д. 52, корп. 3).

   Кстати, еще одна группа из семи курганов, в 150 м к югу от села Зюзина по дороге на Деревлево, была обследована тогда же М.Г. Рабиновичем. Эти курганы тоже были безвозвратно утеряны – пять из них разрушили в годы войны (там дислоцировалась четырехорудийная 22-я батарея того же полка). Современное обозначение этой группы курганов – Зюзино-3, на месте между домами 52–56 по Балаклавскому проспекту, в 150 м от круга, на пересечении Балаклавского и Севастопольского проспектов.

   Во всех тринадцати курганах у Котловки, раскопанных в два сезона (1949 и 1950 гг.), обнаружены захоронения, мужские и женские. Костяк располагался на спине, головой на запад, или с небольшим поворотом на юго-запад, лицо повернуто влево или вправо.

   В женских захоронениях найдено более ста предметов украшений около сорока наименований: ожерелье и отдельные бусины, сердоликовые и хрустальные, перстни – витые, решетчатые, пластинчатые, рубчатые, браслеты – витые и пластинчатые, кольцо поясное, крестик каменный, гривны и, конечно, височные кольца. Последние были разные: медные и серебряные, с орнаментом и без него.

   Кольца с орнаментом нашлись, судя по описанию в отчете, только в кургане № 8 у женского погребения: «На правом виске – два височных семилопастных кольца большого размера из серебра, содержащего очень малый процент меди. Одно из колец имеет на средней лопасти так называемый книжный орнамент. Переплетающиеся эллипсы дают букву “О” – начертание характерное для XIII в., на других лопастях изображен крест с загнутыми концами».

   Кольцо с «книжным орнаментом» было найдено и в раскопках А.В. Арциховского в Царицыне, но отличается по технике исполнения орнамента. В царицынском кольце он прочерчен, в зюзинском – нанесен зубчатым колесиком.

   На левом виске найдены также два височных кольца, одно – высокопробного серебра, но с другим орнаментом. Другое височное кольцо – обыкновенное, характерное для всех вятичских погребений...»[23]

   В области шеи найдена серебряная витая загнутоконечная гривна. А на кисти правой руки – медный браслет.

   Два височных кольца с орнаментом из Зюзинского кургана № 8 можно увидеть только на предложенных рисунках. Одно – теперь уже в виде обломков: рассыпается от времени. Другое, «с книжным орнаментом», укреплено на манекене как часть реконструированного музеем женского вятичского костюма. Подобные височные кольца с орнаментом большого размера отнесены специалистами к семилопастным развитым и считаются позднейшими, то есть пришли к нам из XIII в.[24]

   Серебряное височное кольцо «с другим орнаментом» Б.А. Рыбаков относит ко второй половине XII – началу XIII вв., подробно рассматривая его в своем исследовании ремесел Древней Руси. Знаки на лопастях он сравнивает с символами русской вышивки, которые, по его мнению, полностью совпадают. В них преобладают знаки плодородия земли. На центральной лопасти знак плодородия представлен в виде «ромба с крючками». Ромб поделен на четыре части, а от углов вовне отходят изгибающиеся отростки. Это символ «засеянного поля». На двух соседних лопастях – такие же ромбические знаки плодородия, но меньшего размера; от каждого угла ромба отходит в сторону длинный крест. Следующая пара содержит знак креста с пересеченными перекладинами концами. Это типичная четырехчастная схема распространения блага в четыре стороны.

   Кстати, найденный в Зюзине каменный крестик представляет собой именно крест с четырьмя пересеченными перекладинами концами – символ распространения благополучия на все четыре стороны.

   На двух крайних, самых верхних лопастях изображена свастика, знак огня (возможна связь с подсечным земледелием). Свастика в данном случае не может означать солнце, так как солнечные кольца с лучами находятся рядом, над свастикой. Это колечки у основания дужки. Их можно рассматривать как солнечные знаки у двух концов дужки-небосвода. На широком щитке – очень сложное, но устойчивое изображение системы волнистых, зигзаговых и изогнутых полос, которые нельзя определить иначе, как желание мастеров показать двухслойную природу небесных вод. Нижние полосы завершаются внизу треугольниками, которые устремлены к лопастям, т. е. к тем местам на височном кольце, которые несут на себе знаки земного плодородия. Посреди водяных линий в середине щитка изображено нечто вроде змеи, что хорошо увязывается с символикой воды.



   Вятичский женский костюм с использованным височным семилопастным кольцом из Зюзинского кургана № 8 (реконструкция Музея истории г. Москвы)



   Височное кольцо семилопастное из зюзинского кургана № 8 в Грачах, описанное Б.А. Рыбаковым



   Жилище вятичей XII в., рисунок (автор реконструкции по результатам раскопок в Мякинине 2005 г. – нач. отдела охранных раскопок Института археологии РАН, к.и.н. А.В. Энговатова)



   В целом это височное кольцо, отвечающее стандарту второй половины XII – начала XIII вв., может быть гипотетически расшифровано так:

   1. Солнце изображено на щитке дважды – в позиции утренней и вечерней зари. Косые насечки на дужке щитка подчеркивают движение светила по небосводу.

   2. Верхняя кромка щитка, его дужка – «верхнее небо», «хляби небесные».

   3. Низ щитка, примыкающий к основаниям лопастей, – «среднее небо»: тучи, облака, дождь, капли.

   4. Секирообразные лопасти, обращенные вниз, – земля. В ряде случаев здесь (особенно на средней лопасти) мастер помещал тонкогравированные знаки плодородия и плодовитости. На рассмотренном кольце теме плодородия земли посвящено пять лопастей.

   К знакам плодородия имел самое прямое отношение соседний знак свастики, рассматриваемый в данном случае как знак огня, а не как знак солнца. Ведь вятичи, особенно в этих местах, вели земледелие не только на старопахотных землях, но и на расчищенных под пашню лесных участках, выжигаемых огнем.

   Подсечное земледелие, освоение новых пространств должно было усилиться именно в середине XII в., когда Юрий Долгорукий призывал поселенцев в свою Ростово-Суздальскую землю (и в свою домениальную Москву) со всех сторон. Знаки свастики встречены не только в Зюзине, но и в других подмосковных курганах. Усиление расчисток леса под пашню убедительно связывает помещение знаков огня рядом со знаками плодородия земли «на картине мира», которую представляли собой женские украшения. Ведь они являлись типичным для древности примером использования макрокосма не только в распределении заклинательных узоров и украшений во всем женском наряде, но и в миниатюрном микрокосме височного украшения. Такое проникновенное внимание к этому виду украшений объясняется, во-первых, заметностью данной детали убора: тот, кто смотрит на лицо женщины, тот непременно увидит это компактное и емкое отражение макрокосма. Во-вторых, такие нарядные височные кольца, по всей вероятности, были принадлежностью свадебного наряда, а в этом случае заклинательная символика была обязательной[25].



   Раскопки на кургане № 6 под с. Зюзино в 1949 г. Фото из архива Института археологии РА Н



   Как определить в сегодняшнем городском пейзаже, где находились курганы? Воспользуемся описанием в отчете:

   «Курганная группа “Зюзино-1” находится при въезде в село Зюзино в 146 м к востоку от шоссе из Москвы в Узкое. Она состоит из 22 курганов, расположенных на пересеченной местности, на высоком правом берегу Котловки. Территория, занятая группой, еще недавно была сплошь покрыта лесом, ныне вырубленным. Речка, возможно, прежде многоводная, теперь почти совсем пересохла.

   Курганы полушарной формы в настоящее время сильно распаханы, т. к. территория используется под огороды. Возможно, что прежде курганов в группе было больше, и некоторые из них в настоящее время уничтожены.

   Самый большой курган на плане, № 18 (диаметром 18 м, высотой 2,3 м), был использован во время Отечественной войны для устройства огневой точки, на вершине его до сих пор врыт металлический колпак укрытия...»[26]

   На фотографии с места раскопа кургана № 6[27] просматривается русло речки, а за ней вдали – домики и щеточка редкого леска.

   С фотографией и описанием пошла я к старожилам села. Цепкая зрительная память Евгения Михайловича Князева сразу сработала на знакомый пейзаж, а потом потянулась ниточка воспоминаний:

   «Домики – цветочный комбинат за речкой Котловкой, а на месте редкого лесочка сейчас Нахимовский проспект. Деревья на правом берегу Котловки жители нашего села действительно вырубили в войну, на дрова. Тогда и Зюзинский лес срубили, позже специально высаживали там сосны... Мощенная булыжником улица села, уходя в Зюзинский лес, действительно шла на Узкое, только уже грунтовой дорогой. Она и сейчас там есть. 146 м к востоку от прежней улицы при въезде в село... это, наверное, за 569-й школой. Она как раз стоит на прежнем высоком берегу Котловки. Дальше по дороге уже начиналось кладбище при церкви. У нас его называли “Грачи”. Унесли, говорят, в Грачи – значит, помер». Думается, именно об этой курганной группе сообщил М.А. Саблин в 1879 г. в «Списке курганов Московской губернии». Им указаны курганы «в Грачах при с. Зюзине на земле Г. Балашовых в даче Грачах».

   Кстати, место в Грачах действительно уникальное. Название за ним сохраняется не одно столетие, хотя строений здесь никаких нет. Еще в 1684 г. здесь находилась «заповедная роща сосновая, что словет Грачевник на речке Котле»[28]. Располагалась роща на пустоши Ягутиной, на которой во всех переписях и ревизиях отмечались два дворовых места и которая с начала XVII в. всегда входила в зюзинскую вотчину. Название пустоши одного корня с мифологическим образом: Баба Яга Усоньша, у которой кроме известной сказочной личины была и глубинная, древняя, – Яга как богиня смерти жила на границе между двумя мирами, живых и неживых. Такой границей стала и пустошь, где находились курганы, потому и стали вятичи называть пустошь – Ягутина, т. е. принадлежавшая Яге (в уменьшительной форме – Ягуте).



   Группа московских краеведов на курганном комплексе Зюзино-6. Фото автора, 2003 г.



   И хоть нет сегодня заповедной сосновой рощи, но пятиэтажки, стоящие на склоне вдоль речки Котловки, обсажены деревьями и вороний грай звучит, как и прежде.

   Неподалеку от села археологи под руководством Рабиновича отмечали в 1949 г. и другие курганные группы: Зюзино-2 (в 150 м к югу от села, по дороге на деревню Деревлеву – 7 курганов, из которых полностью сохранились только два, остальные раскопаны при рытье оборонительных сооружений) и Зюзино-3 (два крупных кургана в 200 м к юго-западу от зюзинской церкви). Эти курганы не раскапывались после упоминания в отчете, а сейчас там уже стоят дома. Однако Евгений Михайлович Князев помог уточнить сведения и о них. О курганах близ дороги в Деревлево старожилы помнили: на Поташовом поле, дескать, были (на месте нынешнего завода на ул. Обручева, у кольца троллейбуса № 49). А о двух крупных курганах в селе всегда знали, что это просто кучи земли, образовавшиеся после того, как выкопали Медовой пруд (ныне на ул. Перекопской).

   В 1966 г. археологи раскапывали курганы в Зюзинской лесопарковой зоне Москворецкого района г. Москвы (село тогда уже вошло в черту города). Первая группа – из четырех курганов – находилась «в смешанном лесу, в 250–300 м от жилмассива и автобусной остановки»[29]. Все четыре кургана были раскопаны. В книге «Культура средневековой Москвы» этот курганный комплекс обозначают как Зюзино-5.

   Тогда же археологи зафиксировали еще одну группу курганов. При этом отметили, что эти курганы, обследованные И.К. Цветковой, названы О.Н. Бадером в 1947 г. 9 курганов расположены в смешанном лесу, в 0,75 км от с. Зюзина, в 70 м влево от дороги в санаторий «Узкое». Еще тогда, почти полвека назад, записали: «...курганы заросли лесом». Потому, видно, их и не раскапывали. Так до сих пор и стоят они в лесу, неподалеку от той же грунтовой дороги в Узкое. Евгений Михайлович Князев быстро вспомнил о них и показал их мне, ведь он исходил этот лес за всю свою жизнь вдоль и поперек. Данный курганный комплекс в книге «Культура средневековой Москвы» обозначают как Зюзино-6. К нему я водила группу московских краеведов, которые изъявили такое желание, услышав от меня о древностях Зюзина и Зюзинского леса, который сейчас входит в Природный исторический парк «Битцевский лес».

   Как отмечено в «Списке...» Саблина, «2 кургана находятся в “Старой роще” при дер. Волхонка в пашне надела крестьян села Зюзина». Иных сведений об этих курганах не осталось. Вероятно, вскоре их распахали. Ведь прошло более ста тридцати лет со времени этого сообщения. В книге «Культура средневековой Москвы» их обозначают как курганный комплекс Волхонка-1 по современному адресу: примерно в районе домов 7 и 9 по ул. Азовской.

   Выходит, даже крошечная Волхонка, Изютино тож, все столетия своего существования не менявшая размеров (5–10 дворов), имела своего предшественника на вятичской земле. И может быть, прежнее название свое, Изютино, бытовавшее до середины XIX в., сохранила с тех дохристианских времен.

   На высоких мысах по обе стороны широкого оврага с ручьем, впадавшим в речку Котел, восемь, а то и десять веков назад уже жили вятичи, земледельцы, предки тех, кто в историческое время жил в соседних селениях – Скрябино, Скорятино, Зюзино тож, и Изютино, Волхонка тож. В 1972–1973 гг., при реконструкции церкви Святых российских князей Бориса и Глеба в Зюзине, поблизости от храма, обнаружены грунтовый могильник и селище Зюзино-1. Культурный слой выявлен в районе д. 14, корп. 1, и д. 7, корп. 1, по Перекопской ул.; в 50–100 м к северу и востоку от церкви, у флигеля усадьбы Бекетовых; на правом берегу реки Котловки, правого притока Москвы-реки, в 600 м от ее русла на высоте 30 м над рекой (абсолютные отметки 186–190 м). При наблюдениях за строительными работами сотрудники Музея истории г. Москвы зафиксировали под слоем балласта толщиной 0,5 м прослойку темного культурного слоя, содержавшую красную грубую керамику с волной под венчиком и красную гладкую, XV–XVI вв., белоглиняную гладкую, конца XVI–XVII вв., мореную и чернолощеную, XVII–XVIII вв. К юго-западу от церкви был найден железный лемех плуга[30].

   Серп, кресало, нож, горшки с линейным орнаментом, гривны, решетчатые перстни, семилопастные височные кольца, на некоторых из них – орнамент с символами солнца – точные признаки культуры вятичей и их занятий. Так говорят курганы.

Что есть «волость»?

   Как просто рождаются легенды! Стоит людям отвлечь свое внимание от каких-либо периодов жизни общества, забыть начала и концы событий – и вот уже события обрастают небылицами, и так трудно отделить их от былей, что проще назвать легендами. И вот уже реальные исторические персонажи уходят в легенды, а история перерастает в сказки.

   Так и подмосковные волости, Зюзинская в том числе. Кто может сейчас что-нибудь сказать о них? Зачем возникали, как жили? Да что волости! Стали легендарными станы. Давно ли они были? Каких-то три-четыре сотни лет назад. Но вот уже никто не может точно сказать, что это такое, когда возникли, когда прекратили существование. Их можно разве что реконструировать по документам, где встречаются упоминания о них. Так и волости; еще лет сто – и о них можно будет сказать: древние волости... История прервалась в октябре семнадцатого, как будто ничего и не было до него. Историки стали изучать только эту новейшую историю или, в крайнем случае, доставшиеся нам архитектурные памятники и художественные ценности. Все, что я смогла найти о территории Зюзинской волости, было написано в XVIII и XIX вв., после крестьянской, а затем и земской реформ, когда земство, занимаясь развитием хозяйства и социальными программами в обществе, выпускало много книг с отчетами, обзорами, докладами по сделанной работе и т. п.

   И все же не нашлось ни одного сообщения о том, как, когда и почему менялись различные формы административного управления в Российском государстве.

   Только в архивах, по документам, можно было заметить – вот документ, где Зюзинской волости еще нет, а вот она уже названа, и волостное начальство циркуляры получает и рапорты шлет. А вот в ведомостях постойной и подводной повинностей крестьянских отмечено, что повинности таких-то сел будут с такого-то месяца числиться за такой-то волостью. Значит, какие-то села перешли в одну волость, а какие-то – в другую. Так я узнала, и когда возникла Зюзинская волость, и когда она изменила свою территорию.

   Понятие «волость» изменялось во времени. Особенно заметно это происходило в первой половине XIX в.

   В древности волостью называли территорию, выделяемую князем своим людям для ведения какого-либо промысла (например, бортническая, где бортники устанавливали борти, по-нынешнему ульи, и добывали мед, который обязаны были доставлять ко двору князя; конюшенная, где разводили и держали коней, и т. д.). Позже возникла необходимость как-то территориально организовать земли, принадлежащие государству, дворцовому ведомству, царской семье. Для этого тоже использовали понятие «волость». Так появились обширная Коломенская волость, объединявшая подмосковные дворцовые земли, а также Царицынская, в которую вошли приобретенные Екатериной II имения (в Московском уезде оказалась только небольшая ее часть – Царицыно с ближними деревеньками).

   Государственные земли тоже объединялись в волости, состоявшие из нескольких сельских обществ. Эти волости, как и сельские общества, не являлись сплошной территорией. Сельское общество могло включать в себя несколько разбросанных селений. Так, в марте 1839 г. в Московское губернское правление из Министерства государственных имуществ поступило «Росписание о составе казенных волостей и сельских обществ Московской губернии по новому образованию». В Московском уезде значилось две волости: Назарьевская и Карачаровская. Последняя, судя по составу селений, располагалась вокруг Москвы. Три из шести сельских обществ размещались к югу от Москвы: Владыченское, Гладышевское и Тропаревское. Отметим, что в состав последнего входили с. Покровское, д. Котлякова, с. Тропарево, д. Никулина, д. Брехова, с. Орлово, д. Румянцева, д. Терешкова. Почти все эти селения оказались несколько позже в Зюзинской волости[31].

   Но кроме царских, дворцовых и государственных земель в России было много частных владений. Единого же административного управления владельческими землями не существовало.

   Для полицейского надзора были созданы станы. Древние станы (существовавшие до XVII в. включительно) носили названия, происхождение которых нередко оставалось неясным. К югу от Москвы, в Замосковном крае, до середины XVIII в. находились Ратуев, Чермнев, Сетунский, Сосенский, Молоцкий, Терехов, Жданский станы, Растовская волость[32]. Ратуев стан состоял из двух участков: первый – у города Москвы, между Московско-Тульским и Московско-Калужским шоссе, второй – по линии Московско-Курской железной дороги – между станцией Бутово и Подольском. Чермнев стан располагался между двумя участками Ратуева стана, к югу от столицы; происхождение названия неясно. Сетунский стан – по течению реки Сетуни (откуда и название) – с запада граничил с первым участком Ратуева стана. А Сосенский стан (по течению речки Сосенки, по которой и назван) граничил с юга с Сетунским станом, а с запада – с Чермневым станом. Растовская волость (по которой проходила к Москве древняя Растовская дорога) располагалась южнее второго участка Ратуева стана. Ю. Готье в 1906 г. составил ориентировочную карту станов с их границами.

   Типы восточнославянских пахотных орудий (рало, соха)



   Однако границы этих станов не были постоянными, что стало ясно при одновременном сопоставлении записей во всех писцовых книгах (для чего я составила хронологические таблицы по всем селениям Зюзинской волости и части прилегающего Подольского уезда).

   Так, сельцо Скрябино, Скорятино, Зюзино тож[33], сельцо Шаболово[34], сельца Воронцово и Шатилово[35], пустошь Черемошье (из которой позже образовались два села – Троицкое и Знаменское)[36] всегда находились в Чермневе стану.

   Деревня Изютина на овраге у речки Котла[37], село Покровское на Городне[38] и деревня Котлякова на речке Чертановке[39], сельцо Семеновское[40], сельцо Красное[41] всегда значились за Ратуевым станом.

   А соседняя деревня Бирилева, Рословлово тож (южнее деревни Изютиной), в верховьях речки Сухой Городенки, до 1666 г. находилась в Чермневе стану[42], а с 1678 по 1709 г. писалась в Ратуеве стану[43].

   Село Никольское, что была пустошь, на левом берегу реки Котла, до 1677 г. находилось в Чермневе стану[44]; полсела же с построенной в 1678 г. на правом берегу реки Котла Знаменской церковью, а также пустошь Козино и деревни Коршунова, Елистратова (из них позже возникло село Верхние Котлы) записаны в Ратуеве стану[45].

   Село Сергиевское, что была деревня Серина, всегда была в Сосенском стану[46]. Соседнее владение по другую сторону Калужской дороги – пустошь Канкова и деревня Степановская до 1646 г. значились в Чермневе стану[47], а с 1678 г. деревня Канкова, возникшая на месте одноименной пустоши у Калужской дороги, записана за Сосенским станом[48].

   Деревня Брюхова (западнее Конькова) до 1667 г. значится в Чермневе стану[49], а с 1678 г. и по 1709 г. – в Сосенском стану[50]. В Сосенском стану записаны и соседние с деревней Брюховой села Богородское (Воронино)[51], Узкое[52] и Ясенево[53]. А соседнее с селом Богородским (севернее) село Тропарево значилось уже в Сетунском стану[54], как и деревни Румянцева, Беляева, Деревлева[55].

   Южнее села Зюзина находилось небольшое сельцо Марково, без крестьян, которое до 1646 г. значилось в Чермневе стану[56], как и Зюзино, а с 1678 г. – в Сосенском стану[57], как и соседняя деревня Деревлева.

   Небольшое сельцо Кленково (Кленкино, Кленино, Колычево), тоже без крестьян, примыкало с юга к сельцу Маркову, а с востока к деревне Деревлевой, и его записывали то в «Сетунском стану»[58], как и деревню Деревлеву, то в «Сосенском стану»[59], как расположенные южнее земли села Ясенева.

   Село Садки-Знаменское[60] и село Киево[61] (написание последнего в разных документах будет различным – Киево, Киёво, Киово) находились в Чермневе стану. А соседнее владение – сельцо Качалово – до 1646 г. значилось в Сосенском стану[62], а позже в Чермневе стану[63].

   Пустошь Поляны, в 1628 г. обозначенная в порозжих землях, а в 1686 г. проданная князю В.В. Голицыну, значилась в Ратуеве стану[64]; построенная на ней деревня Поляны в 1678 г. была записана за Чермневым станом[65].

   Южнее этой деревни находилось село Чернево, от которого некоторые несведущие авторы производят название Чермнева стана. Но так как это село всегда значилось не в Чермневе стану, а в Молоцком стану[66], то, естественно, связи между названиями села и стана быть не может.

   Соседняя деревня Гаврикова (севернее села Чернева, западнее деревни Полян) в переписи 1678 г. записана в Молоцком стану[67], а позже, в «Делах молодых лет Москвы», – в Чермневе стану[68].

   Деревня Потапова (западнее села Чернева) делилась на две части: к 1709 г. один жеребей находился в Молоцком стану, а три жеребья – в Ратуеве стану[69].

   Деревня Бутова (восточнее села Чернева) тоже делилась на две части: одна в Чермневе стану, а другая в Ратуеве стану[70].



   Весна 1861 г. Крестьяне преподносят хлеб-соль царю Александру II Освободителю



   Находившееся неподалеку село Захарово-Знаменское до 1684 г. значилось в Растовской волости[71], а позже в Ратуеве стану[72].

   Границы вновь создававшихся в XVII–XVIII вв. уездов совершенно не совпадали с границами станов. Даже когда в 1837 г. изменяли границы и наименования станов (они стали меньше и вместо названий получили номера), положение не изменилось. Границы территориального и полицейского администрирования по-прежнему не совпадали. На территории Московского уезда оказалось шесть станов, во главе которых стояли становые приставы. В 1878 г. станы разделили на уряды (тоже под номерами), во главе их были поставлены урядники.

   Когда в результате крестьянской реформы 1861 г. бывшие крепостные получили земельные наделы, в России была учреждена волость как административно-территориальная единица – часть уезда. Это разделение произошло еще до 1865 г., когда в Московской губернии создавалось земство. При этом волости дворцовых и царских владений сохранились (в пределах уезда). Так, в Московском уезде сохранились огромная и причудливая по границам Коломенская, объединяющая земли Удельного Коломенского приказа (иначе – дворцовые), и маленькая – Царицынская (земель Ее Величества) волости. А из государственных и владельческих земель были сформированы еще шестнадцать волостей: Всесвятская, Выхинская, Дурыкинская, Зюзинская, Карачаровская, Куркинская, Марфинская, Озерецкая, Пехорская, Ростокинская, Тайнинская, Троице-Голенищевская, Троицкая, Хорошевская, Чашниковская, Черкизовская[73].

   Сельские общества в этих волостях стали значительно меньше, чем сельские общества, созданные четверть века назад на землях государственных имуществ. Теперь, как правило, они объединяли земли одного владельца, выделенные им жителям расположенного на них селения в качестве надела. Отдельные крупные селения подчас представляли два и более сельских общества, а иногда, наоборот, два и три мелких селения соединялись в одно сельское общество. Назывались общества по имени самого крупного в них селения.

   Волость стала не только территориальной единицей, но и взяла на себя хозяйственные функции: в частности, статистические сведения подворной переписи, полученные в отдельных селениях, теперь объединялись в свод данных по волостям. Крестьянская, а потом и судебная, и земская реформы коснулись и крестьянского низового самоуправления. Органами волостного управления стали: волостной сход, волостное правление во главе с волостным старшиной и волостной суд. Волостное правление являлось коллегиальным учреждением и занималось обнародованием законов, раскладкой и сбором податей и повинностей, продажей крестьянского имущества для уплаты всякого рода взысканий, а также назначением и увольнением должностных лиц по волости. После введения института земских начальников в 1889 г. за действиями волостных правлений наблюдали участковые земские начальники, уездные съезды и губернское присутствие.

   К 1917 г. в Московском уезде территории волостей изменились. Пригороды до кольца Окружной железной дороги отошли к городу, а вместе с ними отошли больницы Измайловская и Ростокинская и амбулатории Марьино-Рощинская и Симоновская. А в остальной части уезда образовались 20 волостей: Дурыкинская (с населением 9676 чел.), Лобненская (13 441 чел.), Пушкинская (23 971 чел.), Сходненская (29 694 чел.), Хлебниковская (10 459 чел.), Пироговская (4707 чел.), Подушкинская (11 563 чел.), Мытищинская (24 126 чел.), Спасская (16 129 чел.), Лосиноостровская (14 487 чел.), Пехорская (10 069 чел.), Измайловская (8277 чел.), Хорошевская (11 595 чел.), Перово-Кусковская (24 966 чел.), Кучинская (16 748 чел.), Кунцевская (29 807 чел.), Зюзинская (11 323 чел.), Нагатино-Люблинская (19 480 чел.), Царицынская (13 060 чел.), Люберецкая (33 343 чел.)[74]. Население было распределено по волостям крайне неравномерно.

   После Февральской революции 1917 г. Временное правительство попыталось установить новые границы земских волостей, чтобы уравнять финансовую мощь волостей. По плану статистического отдела на месте двадцати необходимо было создать тринадцать волостей с численностью около 20 000 чел. Однако районные представители, собравшиеся 5–6 мая 1917 г. на съезд, не поддержали этот план и не согласились на передел.

   Передел произошел несколько позже, когда власть в России перешла к Советам. В июне 1918 г. на заседании Исполнительного комитета Московского уездного совета рабочих и крестьянских депутатов было принято постановление о слиянии волостей. Теперь причина была выдвинута другая – необходимость сократить расходы на содержание штатов и отсутствие достаточного количества опытных работников.

   «Двадцать волостей, входящих в уезд, перераспределяются согласно утвержденной схеме и должны слиться в нижеследующие единицы: Дурыкинская – остается без изменений, т. е. как цельная единица; Лобненская – тоже; Пушкинская и Пироговская образуют один участок – одну волость; Мытищинская и Лосиноостровская – один участок; Хлебниковская и Подушкинская – один участок; Сходненская и Спасская – один участок; Измайловская, Пехорская и Кучинская – один участок; Перово-Кусковская и Люберецкая – один участок; Нагатино-Люблинская, Царицынская и Зюзинская – один участок; Хорошевская и Кунцевская – один участок»[75].

   В октябре 1918 г. на съезде Советов Московского уезда были утверждены названия новых волостей. Они именовались соответственно с вышеназванным порядком: Бедняковская, Трудовая, Пушкинская, Пролетарская, Коммунистическая, Ульяновская, Разинская, Ухтомская, Ленинская, Козловская. Присоединившаяся к Московскому уезду одиннадцатая Щелковская волость была названа Краснознаменской[76].

   У каждой волости была своя история с поиском названия. Как это происходило в Ленинской волости?

   Слияние Зюзинской, Царицынской и Нагатинской волостей шло долго и трудно. Зюзинский волостной совдеп не одобрил рекомендованное Отношением уездного совдепа за № 1484 и 3833 слияние волостных судов и волостных совдепов. 14 июля 1918 г. он принял следующее постановление: «Заслушав Постановление Уездного Совдепа о слиянии волостей, Общее собрание находит это Постановление неправильным, так как данное Постановление Исполнительный комитет Уездного Совета не имел права принимать, не запросив на это согласие местного населения и местных Советов, и ввиду этого Общее Собрание Волостного Совета постановило: данное слияние не производить»[77]. Это Постановление было сообщено Нагатинскому и Царицынскому совдепам.

   Нагатинский волостной совет на общем собрании 21 июля 1918 г. не согласился с решением зюзинцев, сочтя их несогласие немотивированным. Интересно замечание, высказанное в протоколе собрания, свидетельствующее, что отказ зюзинцев о слиянии уже получил оценку в уезде: «Что же касается упорства, которое может оказать население волости, просто оттого, что жалко расставаться с насиженным местом, то считаться с этим не будут и Советы таковых волостей будут распущены. Одним словом, вопрос о слиянии уже предрешен и нужно приступать к слиянию немедленно. А до тех пор пока не будет сделано такового, то не будет выдана сумма на содержание волостного Совета, его канцелярию и другие расходы».

   И 11 августа 1918 г. на заседании президиумов Нагатинского, Зюзинского и Царицынского волостных Советов крестьянских и рабочих депутатов Московского уезда решение о слиянии волостей было принято. От Зюзинской волости присутствовали председатель Зюзинского волостного совета И.А. Медведев, члены И.Д. Шувалов и А.В. Городилин. Местом для нахождения Совета соединенных волостей по требованию центра должно было стать селение, равно отстоящее от всех точек линии, ограничивающей вновь образуемую волость, недалеко отстоящее от Москвы, с необходимыми помещениями и с имеющейся железнодорожной, телефонной и телеграфной связью с Москвой, что было особенно необходимо в такое тревожное время. После долгих прений избрали село Царицыно, вполне удовлетворяющее всем вышеперечисленным требованиям. Все единогласно поддержали это предложение. Но зюзинцы предложили также сохранить в прежних волостях подотделы, в особенности самого важного отдела – земельного, и устраивать выездные сессии, в особенности по судебным и земельным делам, что удовлетворило бы нужды деревень, далеко отстоящих от центра. Это предложение тоже было принято единогласно.

   Долгие, но безрезультатные колебания в выборе названия заняли много времени и оттягивали сообщение в уезд о состоявшемся слиянии волостей. 5 сентября 1918 г. из уезда по всем волостям было послано срочное распоряжение: «...Всем Волостным Совдепам немедленно сообщить, произведено ли слияние волостей согласно Постановлению Исполкома от 18 июня 1918 г., и если да, то выслать соответствующие протоколы, в противном случае никаких денежных выдач Волостным Совдепам Московский Уездный Совет рабочих и крестьянских депутатов производить не будет». Только тогда, наконец, было отослано в Москву принятое накануне постановление о слиянии волостей и наименовании новой волости Южной. Но из уездного Совдепа было получено указание именовать волость Ленинской, что депутаты с энтузиазмом поддержали и тут же послали сообщение об этом в уезд.

   «Президиум Нагатино-Царицынско-Зюзинского Волостного Совета, получив от вас предложение именоваться указанному Совету Ленинским Волостным Советом Крестьянских и рабочих депутатов с чувством глубочайшей радости принимает и просит Московский Уездный Совет рабочих и крестьянских депутатов немедленно утвердить таковое.

   Да здравствует наш Драгоценный вождь и защитник мирового Социализма Владимир Ильич Ленин!»

   В связи с этим решением волостной Совет 28 сентября 1918 г. переименовал село Царицыно и одноименную железнодорожную станцию в «Ленино», а также Царицынский поселковый Совет в Ленинский.

   Несколько позже Ленинская волость стала именоваться Ленинским районом, который существовал до 1960 г. Так как 18 августа 1960 г. вышел Указ Президиума Верховного Совета РСФСР о расширении границ Москвы, Ленинский район, как и все окружающие Москву районы, был упразднен, а на территории лесопаркового защитного пояса города Москвы образованы Балашихинский, Красногорский, Люберецкий, Мытищинский и Ульяновский районы[78]. Последний был сформирован из южных селений Ленинского района и прилегавших к нему селений Подольского района. Туда были переведены колхозы и совхозы упраздненного Ленинского района. Но и лесопарковый защитный пояс, административно входивший в Москву, существовал лишь до 1962 г., когда на его основе был создан новый Ленинский район Московской области[79]. Но о нем речь будет позже.

Селения Зюзинской волости

   В Зюзинскую волость сначала вошли только владельческие земли, которые одновременно были разделены на две части: надельные земли сельского общества и занадельные земли владельца. Границы волости к 1865 г. были невероятно причудливы, особенно в западной части.

   Там находились село Богородское (Волынское) и деревня Давыдкова (земли наследников коллежского асессора Абрама Петровича Хвощинского, а также Богородское и Давыдковское сельские общества), село Говорово (земли коллежской советницы княгини Евдокии Михайловны Голицыной и Говоровское сельское общество), село Ивановское (земли поручика Николая Николаевича Кроткова и Ново-Ивановское сельское общество), деревня Мазилова (земли малолетних детей действительного статского советника Нарышкина и Мазиловское сельское общество), села Мамоново, Немчиново и Сколково (земли надворного советника князя Бориса Васильевича Мещерского и Мамоновское сельское общество), село Михайловское (земли коллежской асессорши Марьи Христофоровны Подольской и Михайловское сельское общество), село Очаково (земли небольших дачных владений и Очаковское сельское общество), села Рождествено (Сколково) и Суково (земли коллежского асессора Константина Петровича Йогеля и Суковское сельское общество), село Покровское (Фили) и деревня Фили (земли статского советника Еммануила Дмитриевича Нарышкина и Филевское сельское общество).

   Основная территория волости, расположенная вокруг села Зюзина, была компактнее: сельцо Бирюлево (земли коллежской асессорши княгини Агриппины Степановны Оболенской и Бирюлевское сельское общество), село Богородское (Воронино) (земли Василия Григорьевича Пустошкина и Богородское сельское общество), село Зюзино (Борисоглебское) и деревня Волхонка (Изютина) (земли малолетних господ Балашовых и Зюзинское сельское общество), деревни Битцы и Аннино, села Качалово и Знаменское (земли коллежского асессора князя Николая Ивановича Трубецкого и Битцевское сельское общество), сельцо Голубино Большое (земли дворянина Христофора Никитича и вдовы майора Маргариты Яковлевны Калантаровых и Голубинское-Большое сельское общество), сельцо Голубино Малое (земли генерал-майора Николая Ивановича Миллера и Голубинское-Малое общество), село Верхние Котлы (село Никольское, деревни Поклонная Гора, Козино) (земли капитана Константина Александровича Калашникова и статской советницы Елены Федоровны Андреевой и Верхне-Котловское сельское общество), село Троицкое, Воронцово тож (земли фрейлин Мухановых и Воронцовское сельское общество), сельцо Красное (Красново) (земли подполковника Алексея Николаевича Житкова и его малолетней дочери и Красновское сельское общество), село Троицкое и деревня Верхние Теплые Станы (земли коллежского советника Григория Михайловича Устинова и Верхне-Теплостановское сельское общество), село Узкое (Богородское) и деревня Нижние Теплые Станы (земли генерал-майора Владимира Петровича Толстого, а также Узковское и Нижне-Теплостановское сельские общества), село Черемушки ( Троицкое) (земли дочерей статской советницы Анны и Софьи Николаевых дочерей Андреевых и Черемушкинское сельское общество), село Черемушки (Знаменское) (земли адмирала князя Александра Сергеевича Меншикова), сельцо Шаболово (земли генерал-лейтенанта Николая Александровича Бутурлина и Шаболовское сельское общество), село Ясенево (земли действительного тайного советника князя Сергея Ивановича Гагарина и Ясеневское сельское общество)[80].

   Типичная деревенская изба в Подмосковье, 1900 г.



   Другие волости были столь же прихотливы, даже переплетены друг с другом; подчас отдельные сельские общества оказались разобщены с основной территорией своей волости. Так, например, село Коньково (Коньковское сельское общество) вошло в Царицынскую волость, хотя было окружено землями Зюзинской волости, а село Покровское-Городня с выселком, деревня Котлякова и Покровское сельское общество вошли в Троице-Голенищевскую волость, хотя находились эти селения между Зюзинской и Царицынской волостями[81].

   Через несколько лет неудобства административного управления при такой чересполосице, вероятно, стали очевидны, и состав волостей был изменен. Их сделали более компактными; какие-то уменьшили, какие-то, наоборот, увеличили; одни ликвидировали, другие создали вновь.

   Не стало старейшей Коломенской волости – в сентябре 1868 г. ее переименовали в Ногатинскую, а к концу этого же года немало ее селений передали в другие волости, в том числе в Зюзинскую – деревни Чертанову, Деревлеву, Дальнюю Беляеву. Обменялись селениями Троице-Голенищевская и Зюзинская волости. Все вышеупомянутые западные селения последней перешли в Троице-Голенищевскую волость, а в Зюзинскую оттуда – села Тропарево, Покровское-Городня, деревни Котлякова, Брехова, Румянцева. Кроме того, из Царицынской волости перешло село Коньково. Пришлось даже переделывать постойную и подводную отчетность, которую оформляли в начале текущего года. Отправляемые крестьянами повинности за последнюю треть 1868 г. передавали в новую волость, в заведывание которой передавалось селение[82].

   Девять из новых пятнадцати волостей Московского уезда располагались вокруг Москвы, примерно как нынешние административные округа. Зюзинская волость занимала практически всю нынешнюю территорию Юго-Западного административного округа города Москвы, примерно до нынешней Кольцевой автодороги, пересекающей тогдашнее Битцевское сельское общество. Южнее МКАД в те времена проходила граница между Московским и Подольским уездами. В Битцевском сельском обществе расположился нынешний район столицы Северное Бутово, а в Подольском уезде, на территории нескольких селений, в числе которых была и деревня Бутова, – Южное Бутово. Зюзинская волость даже заметно превосходила ЮЗАО – и на запад (село Тропарево ныне входит в Западный административный округ), и на восток (в Южный административный округ вошли девять селений вдоль Варшавского шоссе). Только небольшая дача земель Семеновского сельского общества, расположенная сегодня на территории Юго-Запада, находилась прежде не в Зюзинской, а в Троице-Голенищевской волости.

   Отметим, кстати, что у других административных округов нет такого единства. В Южный округ вошли селения из Зюзинской, Ногатинской и Царицынской волостей; в Юго-Восточный – из Ногатинской, Царицынской и Выхинской волостей; в Восточный – из Выхинской, Ростокинской и Пехорской волостей; в Северо-Восточный – из Ростокинской и Пехорской; в Северный – из Ростокинской и Всесвятской; в Северо-Западный – из Всехсвятской и Хорошевской; в Западный – из Хорошевской, Троице-Голенищевской и Зюзинской волостей.

   Исправник Московского уезда В.П. Афанасьев выпустил в 1884 г., пожалуй, самое раннее столь полное «Описание Московского уезда»[83]. Перечисляя селения всех волостей, он указывал номера стана и уряда, в которых они значились. Так, все селения Зюзинской волости располагались в 5-м стане; из них в 4-м уряде – Даниловская слобода (часть ее, что за Серпуховской заставой, входила тогда в Зюзинскую волость), деревня Нижние Котлы, село Верхние Котлы, село Троицкое, Черемушки тож, сельцо Черемушки, сельцо Шаболово и с. Зюзино (Борисоглебское). Остальные селения Зюзинской волости состояли во 2-м уряде. Детально описывая их, он называл не только расстояния от Москвы, ближайших трактов и железнодорожных станций, число дворов и жителей, но и церкви, училища (земские отдельно), летние дачи, лавки, харчевни, трактиры, питейные дома, постоялые дворы и даже заводы. В тридцати селениях Зюзинской волости, по его данным, числилось около пяти тысяч душ обоего пола. Кстати, рабочие, не жившие при заводах постоянно, при такой переписи обычно не учитывались.



   Русские крестьянки XVI–XVII столетий. По рисунку А. Олеария



   Во многих селениях возникли заведения, обслуживающие нужды населения; в немалой степени они были связаны с местом расположения селения, его величиной, значимостью для окрестного люда.

   Село Зюзино стояло в двух верстах от Серпуховской дороги и в восьми верстах от станции Царицыно Курской железной дороги, на древней дороге, ответвляющейся к селу Ясеневу от другой древней дороги, когда-то известной как Большая Шаболовская (так как шла она к владению князей Долгоруких сельцу Шаболову), а позже Якунчиковское, Черемушкинское шоссе (ныне Большая Черемушкинская улица). Начало Большой Шаболовской дороги осталось в виде нынешней московской улицы Шаболовки. В Зюзине находились волостное правление, лавка, трактир, господский дом, церковь и 75 дворов (225 мужчин, 267 женщин).

   В Даниловской слободе [от Камер-Коллежского вала по скотопрогонной дороге 23 двора (54 мужчин, 64 женщины) (по правой стороне некоторое время входили в Зюзинскую волость] работали одна бумагокрасильная фабрика, два завода, мыльный и клеевой, и один сенной склад.

   В деревне Нижние Котлы, стоявшей близ реки Москвы в двух верстах от Серпуховской дороги, работало две лавки, две харчевни, питейный дом и постоялый двор, одна рогожная фабрика и бойня с альбуминными заводами, 39 дворов (137 мужчин, 139 женщин). Селение всегда было в подчинении Дворцового удельного ведомства. А государственные крестьяне всегда были и предприимчивее, и независимее. Ведь у них никогда не было надежды на помещика, что он обеспечит, выручит займами в неурожай. Сельские общества в государственных селениях были образованы много ранее, чем во владельческих, и многие общественные проблемы крестьяне брались решать сами сообща.

   А село Верхние Котлы (прежнее село Никольское, деревни Поклонная Гора и Козино) искони было владельческим селением, обеспечиваемым через помещиков или заводчиков. В нем были церковь, 39 дворов (116 мужчин, 140 женщин). Деревня образовалась вдоль Серпуховской дороги из постоялых дворов, покупатели там никогда не переводились. Здесь было две мелочные лавки и два кирпичных завода.

   В небольшом селе Троицкомчеремушки, стоявшем в стороне от Серпуховского шоссе (в трех верстах от Москвы, в начале старой дороги, в древности называемой Большая Шаболовская, а позже Якунчиковское, Черемушкинское шоссе, ныне Большая Черемушкинская улица – в зависимости от ситуации), было всего 15 дворов, 54 мужчины, 58 женщин, церковь, и в окрестностях работало четыре кирпичных завода.

   В селе Знаменскомчеремушки, стоявшем дальше на той же дороге, находились имение Якунчикова, его кирпичный завод и церковь.

   Та же Большая Шаболовская дорога вела к сельцу Шаболову, где находился господский дом, и небольшой деревне Шаболовке у пруда, сохранившегося до сих пор, где стояло 32 двора (78 мужчин, 106 женщин); там не было никаких заведений. Дальше дорога сворачивала к сельцу Семеновскому до Старокалужской дороги, до которого от Шаболова было две версты.

   В сельце Бирюлеве было две части. Одна – при почтовой станции, стоявшей на Старой Серпуховской дороге, где было два трактира, 5 дворов (13 мужчин, 17 женщин), а другая – подальше от дороги, здесь находились 18 дворов (63 мужчины, 75 женщин), господский дом, оранжерея и летняя дача. В небольшом сельце Красном при Старой Серпуховской дороге стояла часовня и 14 крестьянских дворов (58 мужчин, 48 женщин). Никаких заведений здесь не было, пользовались теми, что были в соседнем Бирюлеве.

   Трактир и лавка образовались в зажиточной деревне Котляковой, стоявшей у Серпуховской дороги, в ней стояло 66 дворов (173 мужчины, 180 женщин). А село Покровское на Городне было вдвое больше – 120 дворов (364 мужчины, 429 женщин), здесь имелись два трактира и церковь. Когда Варшавское шоссе прошло ближе к селу, около него образовались Покровские выселки из 12 дворов (23 мужчины, 29 женщин), где имелись два постоялых двора, трактир, лавка, народное училище и земское училище. Эти земли прежде являлись монастырскими владениями (Новоспасского монастыря), а позже владениями Министерства государственных имуществ.

   Имелась лавка в деревне Старые Битцы, где стояло 47 дворов (101 мужчина, 97 женщин). Деревня находилась на Старой Серпуховской дороге, которая после строительства нового Варшавского шоссе хоть и потеряла прежнее значение, но все-таки служила нужной дорогой для селений, расположенных на ней.

   Деревню Аннину, называемую также Новые Битцы, основал в 1853 г. тогдашний владелец битцевской дачи князь Николай Иванович Трубецкой, переселив крестьян из деревни Старые Битцы на новое Варшавское шоссе, проложенное вместо Старой Серпуховской дороги в середине XIX в. За тридцать лет в деревне появилось 35 дворов (111 мужчин, 108 женщин), лавка и трактир.

   В селе Знаменском на речке Абица (Битца) крестьянских дворов не было, там имелись только церковь, господский дом и летняя дача.

   В селе Киёво-Качалове, по имени которого названо Киёво-Качаловское благочиние, объединявшее пятнадцать приходов Южного Подмосковья, в том числе и приходы Зюзинской волости, была только церковь. Оно по-прежнему состояло из двух частей. На правом берегу речки Абицы – прежнее село Киёво с расположенными неподалеку от церкви господскими усадьбами (как правило, владельцев земель было три-четыре), с церковью, но без крестьян. Крестьяне жили напротив, на левом берегу речки, в деревне Качаловой. Когда Качалова оказалась ближе к новому Варшавскому шоссе, она разрослась, приобрела большее значение и практически поглотила крохотное Киёво. При этом возникло новое название: село Киёво-Качалово, в котором 37 крестьянских дворов (86 мужчин, 97 женщин) располагались по-прежнему на левом берегу.

   Вид московской заставы



   Неподалеку от Старокалужской дороги находились две деревни (прежде ведомства Главной Дворцовой канцелярии, а теперь Удельного ведомства) с крестьянскими наделами. Справа стояла деревня Беляева– 45 дворов (113 мужчин, 121 женщина), слева – деревня Деревлева в 40 дворов (135 мужчин, 140 женщин). В них никаких заведений не было; пользовались теми, что были в соседних селениях: Сергиевском-Конькове или Воробьеве, в приход которого эти деревни входили до 1772 г.[84], или в Москве.

   В селе Воронцове при Старокалужской дороге имелось 25 дворов (63 мужчины, 71 женщина), господская усадьба, летняя дача, церковь и питейный дом.

   Дальше по этому же тракту стояло село Сергиевское-Коньково. Здесь действовали две лавки. Оно состояло из двух частей, прежде двух самостоятельных сел. Но в крупном селе Конькове Дворцового ведомства с крестьянскими наделами – 43 двора (113 мужчин, 130 женщин), два трактира, летняя дача, начальное училище – своя церковь была упразднена, и село Коньково в 1803 г. приписали к приходу села Сергиевского. А во владельческом селе Сергиевском, на противоположной стороне тракта, где имелся только господский дом и дома причта, церковь действовала. Два села объединили, отдав приоритет в названии селу Сергиевскому.

   В деревне Верхние Теплые Станы, также расположенной на Старокалужской дороге близ границы Московского уезда, – 23 двора (65 мужчин, 66 женщин), постоялый двор, две лавки и два трактира. В стороне от тракта находилось село Троицкое с церковью, где жило только духовенство и имелась летняя дача.

   Дальше по тракту располагалась небольшая деревня Нижние Теплые Станы, в которой было только 11 крестьянских дворов (27 мужчин, 35 женщин).

   В стороне от Старокалужской дороги, в одной версте от Боровской дороги, находилось село Тропарево – 60 дворов (193 мужчины, 200 женщин). Прежде село было монастырским владением (Новодевичьего монастыря), затем – Коллегии экономии, а позже владением Министерства государственных имуществ. В нем имелись церковь, трактир, начальное и земское училища.

   В двух верстах от Калужской дороги располагалось село Узкое – Богородское, где находились 18 дворов (49 мужчин, 47 женщин), церковь и летняя дача.

   В самом крупном селе Ясеневе – 150 дворов (313 мужчин, 326 женщин) – было шесть лавок, небольшой господский кирпичный завод, церковь, 2 начальных и одно земское училища.

   В стороне от тракта, неподалеку от Ясенева, находились два сельца: Большое Голубино – 29 дворов (84 мужчины, 97 женщин) и Малое Голубино –16 дворов (27 мужчин, 20 женщин). В обоих сельцах имелись летние дачи.

   Самая удаленная деревня в Зюзинской волости – деревня Румянцева села Орлова, от Старокалужской дороги в четырех верстах, от Серпуховского шоссе в двенадцати верстах, от станции Царицыно Курской железной дороги в пятнадцати верстах; в ней было 38 дворов (119 мужчин, 203 женщины), а товары крестьяне покупали в лавке села Орлова.

   К 1917 г., когда Москва расширилась, поглотив пригороды до кольца Окружной железной дороги, изменились территории волостей и, соответственно, состав селений. В Зюзинскую волость вошло сельцо Семеновское, прежде бывшее в Троице-Голенищевской волости. А село Покровское (1425 жителей) и Бирюлевский поселок при одноименной станции (2500 жителей) были переведены в Царицынскую волость.

   По состоянию на 11 июля 1918 г., перед слиянием волостей, Зюзинский Гражданский комиссар В.Л. Гаврилов составил список селений Зюзинской волости, указав число жителей в селениях, при заводах и имениях.

   Селения: Зюзино – 605 чел., Волхонка – 150, Аннино – 455, Битцы – 286, Качалово – 353, Бирюлево – 195, Богородское – 270, Большое Голубино – 228, Малое Голубино – 115, Брехово – 101, Беляево – 417, Верхние Котлы, 1-й, 2-й, 3-й участки – 1720, Верхние Теплые Станы – 152, Нижние Теплые Станы – 97, Воронцово – 223, Коньково – 250, Деревлево – 402, Котляково – 700, Красное – 120, Румянцево – 330, Троицкое – 73, Тропарево – 696, Узкое – 139, Троицкое-Черемушки – 588, Чертаново – 474, Шаболово – 339, Ясенево – 1052, Семеновское – 1174. Итого в селениях жителей: 11 704.

   Заводы: 1. Кирпичный завод Якунчикова при селе Черемушки – 315; 2. Акционерное общество Московский электролитический завод – 64; 3. Шелкокрутильная фабрика Льва Ивановича Катуара – 192; 4. Московский капсюльный завод при селении Теплый Стан – 278; 5. Кирпичный завод Кириллова при селе Воронцове – 37; 6. Кирпичные заводы при селе Зюзине: Романова – 16; 7. Лазарева-Станищева – 4; Кирпичные заводы: 8. Федорова-Новикова – 10; 9. Шмидта – 13; 10. Добычина – 13; 11. Немчинова – 7; 12. Ульянова – 7; 13. Якобсона – 13; 14. Капустина – 3. Итого при заводах постоянных жителей: 972.

   Имения: 1. Имение при селе Воронцове «Культура» – 16; 2. Братьев Ирошниковых, село Коньково – 10; 3. Имение Бутурлина (Ясенево) – 13; 4. Имение «Узкое» – 37; 5. Имение Эсманского (сельцо Бирюлево) – 18. Итого в имениях жителей: 94.

   Всего в районе Зюзинской волости – 12 770 человек[85].

   Если, по сведениям исправника В.П. Афанасьева, в 1884 г. в тридцати селениях Зюзинской волости проживало свыше 6000 душ обоего пола, то в 1918 г. в двадцати восьми селениях проживало около 12 000 крестьян и около 1000 жителей на заводах и в имениях. Число жителей в Зюзинской волости возросло за тридцать два года вдвое.

Хозяйственное развитие региона

   Подмосковные крестьяне, будучи крепостными и работая на владельца той земли, на которой они сидели, везли всякие запасы на двор вотчинника или помещика. Оттуда на своих же подводах они свозили эти запасы в Москву, в Кремль, на Патриарший двор, в монастырь, на московский двор боярина, захватывая с собой тот излишек, который могли продать в городе в свою пользу, чтобы запастись в ней чем смогут для своего деревенского обихода. Ездили крестьянские подводы и на ярмарки и торжки, происходившие во всех наиболее значительных селах. Влияние Москвы как крупного рынка чувствовалось на далеком от нее расстоянии задолго до того, как вокруг столицы начала зарождаться фабрично-заводская промышленность.

   Наличие дорог сильно влияло на хозяйственное развитие этого региона. Конечно, возникающие железные дороги еще никак на нем не сказывались, они были нужнее для далеких от Москвы мест. Для Подмосковья важнее были тракты, которые к концу века шоссировались уже по специальной программе. Раньше всех – в 1840-х гг. – в широкое шоссе превратился Серпуховский тракт, при устройстве которого южнее дер. Волхонки, Изютино тож, дорога пошла несколько восточнее относительно старого тракта и получила новое название – Варшавское шоссе. А Старая Серпуховская дорога, на которой стояли сельцо Красное, сельцо Бирюлево и деревня Старые Битцы, осталась по-прежнему грунтовой. Эти селения стали терять свое значение, а у новой дороги возникали новые селения. Вместо Старых Битц в Зюзинской волости тогда появились Новые Битцы (Аннино). Грунтовым оставался и Старокалужский тракт.

   Подмосковные крестьяне. Гравюра конца XVIII в.



   Думаю, мало кто знает, что содержание дорог входило в обязанность жителей прилегающих селений. И на исправление всех дорог уезда (как, впрочем, и по всем губерниям) регулярно составлялось расписание, которое неоднократно использовалось. Так, в «Деле об исправлении дорог Московской губернии 1822 года» использовалось «учиненное в 1818 году Росписание селениям, назначенным к исправлению по Московскому уезду больших дорог»[86].

   Все дороги были разбиты на кварталы, и каждому селению назначены «участки с описанием удобных и неудобных мест, на каких именно пространствах исправлять оную по порядку номеров, что ж принадлежит до неравной пропорции меры, положенной на души, то оное полагается потому, что неодинаковый грунт земли и исправление разное».

   Серпуховская дорога была разбита на 7 кварталов. Так, на первые два были назначены крестьяне из селений удельной Коломенской волости: Даниловской слободы, Садовой Слободы, деревень Нижних Котлов, Ногатиной, Новинок, приселков Сабурова, Дьяковского, Братеева, Борисова, деревень (Ближней) Беляевой, Шипиловой, Чертановой. На третий квартал – крестьяне из владельческих селений (в расписании подробно со всеми чинами назывались владельцы, т. к. именно они отвечали за ремонт дорог): деревни Верхних Котлов, села Троицкого, сельца Знаменского, деревни Шаболовки; 4-й квартал – сельца Красного, 5-й квартал – сельца Бирюлева, 6-й – экономической Голенищевской волости села Покровского и деревни Котляковой, 7-й квартал – села Ясенева, 8-й квартал – села Знаменского и деревень Битц и Качаловой.

   Калужская дорога тоже была разбита на 7 кварталов. Здесь третий квартал был закреплен за удельной Коломенской волости деревнями Дальней Беляевой и Деревлевой, Ее сиятельства Статс-дамы княгини Александры Николаевны Волхонской села Троицкого, Воронцово тож, полковницы Ирины Ивановны Бекетовой села Борисовского, Зюзино тож, и деревни Изютиной.

   Беляева, Деревлева и Воронцово располагались у Калужского шоссе, пользовались им постоянно и, естественно, обязаны были содержать в порядке все неудобные места на тракте. А зюзинское имение, которому была назначена повинность ухода за Калужской дорогой, хотя и располагалось между двумя большими дорогами, но примыкало к Серпуховской дороге, которая проходила по краю изютинских земель. Сама деревня Изютина находилась непосредственно у этой дороги, и все жители пользовались ею постоянно, направляясь в Москву. На Калужскую дорогу зюзинцам надо было ехать через Шаболово и Семеновское по прежней Большой Шаболовской. Туда обычно ездили редко.

   Очевидными достоинствами села Зюзина при выборе центра волости были, несомненно, его близость к Москве (всего-то семь верст) и центральное расположение по отношению к селениям волости, что обеспечивалось небольшим расстоянием от него до расположенных неподалеку трактов – Серпуховского и Калужского (три версты в ту и другую стороны).

   Доходность сельских работ зависела от возможности завезти удобрения. Возили по 50 пудов на возу, в основном весной и осенью, когда других земледельческих работ производить нельзя. Без хороших дорог это было невозможно.

   Расположение села влияло и на величину арендных цен. При одинаковости всех условий земледелие приносило тем большие выгоды, чем лучше были пути, соединяющие конкретную местность с Москвой, а это повышало и арендную плату за пахотную землю и за сенокосы.

   В статистических обзорах 1877 и 1882 гг. исследуются различные хозяйственные возможности селений. Приведем выдержки из обзоров, позволяющие явственнее увидеть это.

   «Если мы разгруппируем арендуемые земли по положению относительно шоссе, причем к первой отнесем земли, находящиеся от шоссе не далее 2-х верст, а ко второй – далее 2-х верст, то получим следующие данные: а) в 43 селениях, находящихся в 9–12-верстном расстоянии от Москвы, средняя арендная цена за десятину пахотной земли первой группы (т. е. лежащей от шоссе не далее 2-х верст) – 12 ½ рублей, а за десятину земли второй группы (т. е. лежащей от шоссе далее 2-х верст) – 9 рублей; б) при одинаковом расстоянии от Москвы на 12–25 верст (всего при 28 селениях) пахотные земли первой группы арендуются в среднем выводе по 10 руб., второй – по 5 р. 9 к. за десятину; в) на расстоянии большем 25 верст от Москвы арендная цена на земли первой группы 3 р. 80 к., второй 2 р. 91 к. за десятину...

   Значение шоссейных дорог для доходности земель ясно обнаружится, если мы сравним хозяйственный быт нескольких селений, занимающихся земледелием. Для сравнения возьмем такие селения, которые при одинаковости всех остальных хозяйственных условий разнятся между собою по отношению к путям сообщения, напр. Тропарево и Котляково Зюзинской волости. Оба эти селения находятся в десятиверстном расстоянии от Москвы; почва в том и другом – суглинок одинакового качества, крестьяне обоих селений – собственники из государственных – имеют одинаковый душевой надел, около 3 десятин; количество ревизских душ почти одинаковое (в Тропареве 163, в Котлякове 151); главное занятие жителей в том и другом селении – хлебопашество и садоводство. Ввиду всего этого следовало бы ожидать, что и в хозяйстве, и в быте крестьян означенных селений мы встретим полное сходство; между тем оказывается громадная разница, которую ничем иным нельзя объяснить, как различным положением по отношению к путям сообщения. Так:

   В Котлякове высевается на душу четвериков [четверик – четвертая часть десятины, широко используемая единица площади, особенно в сельском хозяйстве. – Ред.]: ржи 6, овса 2, картофеля 25; средний урожай хлеба: ржи сам 5, овса 5, картофеля 8; количество скота: лошадей 99, коров 53, мелкого 44; сад при всяком доме, с душевого сада средний ежегодный доход – 56 р. Пустующих земель нет; разорившихся крестьян также нет; стройки все хорошие; задворки при всяком доме исправны; недоимок за крестьянами нет.

   В Тропареве высевается на душу четвериков: ржи 8, овса 8, картофеля 10; средний урожай хлеба: ржи сам 21/2, овса 21/2, картофеля 6; количество скота: лошадей 76, коров 56, мелкого 60; сад при всяком доме, с душевого сада средний ежегодный доход 20 р., половина домохозяев часть своих наделов не обрабатывает, запуская их под траву, а 5 домохозяев совсем перестали заниматься земледелием, из них 4 домохозяина разорились; большинство крестьян бедствует; недоимок к 1 января 1866 года считалось за селением 475 руб.; стройка в плохом состоянии, при 7 дворах задворков не имеется.



   Пахота. Миниатюра из «Жития Сергия Радонежского»



   Котляково находится от Серпуховского тракта на расстоянии 11/2 версты, а из Тропарева езда в Москву по грунтовой дороге (Калужской), причем в дурную погоду лошадь с трудом вытаскивает пустую телегу; поэтому все котляковские крестьяне-земледельцы возят из Москвы удобрение, из тропаревских же возят навоз не более 6 зажиточных домохозяев, имеющих хороших лошадей и исправную сбрую.

   Сравним еще два селения – Чертаново и Сергиевское-Коньково. Оба эти селения лежат от Москвы в восьмиверстном расстоянии; крестьяне обоих – бывшие удельные; размер надела, качество почвы, распределение угодий, количество душ и домов (в Чертанове 119 душ и 44 дома; в Конькове – 102 души и 45 домов), средний размер душевого обложения, господствующие занятия – все эти условия крестьянского хозяйства приблизительно одинаковы; разница лишь в том, что Чертаново стоит на самом Серпуховском шоссе, а Коньково – на грунтовой Старокалужской дороге, которая весною и осенью бывает мало доступна для перевозки тяжестей. Этой разницей, по мнению самих крестьян, объясняется несходство следующих явлений в сельском хозяйстве того и другого селения:





   Такая же разница замечается и в других селениях...

   Заметим, однако, что шоссейные дороги для доходности земли имеют видное значение только на 10–12-верстном расстоянии от Москвы; на дальнейшем расстоянии они уже производят слабое влияние на земледелие и, следовательно, на доходность земли. Это объясняется тем, что на расстоянии, превышающем 10–15 верст, возка удобрения из Москвы становится невыгодной...

IV. САДОВОДСТВО И ОГОРОДНИЧЕСТВО
   Садоводство и огородничество составляют наивыгоднейшие отрасли сельского хозяйства. Выгодность их в Московском уезде объясняется близостью рынка и вытекающей отсюда возможностью доставлять продукты в свежем виде. Но так как для возделывания садовых и огородных растений требуется обильное удобрение, то занятие этими отраслями сосредотачивается почти исключительно в селениях, отстоящих от Москвы не далее 12 верст, при каковом расстоянии возможно получить удобрение из Москвы.

   По приблизительному вычислению, сделанному нами при местных исследованиях селений, вся площадь, лежащая под садами, составляет 1200 десятин. Садоводство составляет главное занятие крестьян Зюзинской, половины Царицынской, Троице-Голенищевской и небольшой части Ногатинской волостей. Таким образом, садоводственный район идет к югу от Москвы до границы Подольского уезда. В этом районе все без исключения крестьянские дома имеют при себе сады...

   Садоводство в указанном районе ведется исстари; времени первоначального возникновения его жители не знают. На вопрос о том, какая причина заставила крестьян обратиться к садоводству, последние обыкновенно отвечают, что “надо же заниматься каким-нибудь промыслом: одною землею, без промысла, не проживешь. Таким образом, крестьяне смотрят на садоводство как на промысел, противопоставляя его “занятию землею”. И действительно, в садоводстве не столько значения имеет земля, сколько опытность, искусство и средства обработки: на одном и том же, весьма незначительном пространстве один садовод получит со своего сада 1000 р., а другой не более 50 р. В подмосковных садах разводятся главным образом малина, клубника, смородина, крыжовник, вишни и слива. До 1869 года разводились в значительных размерах и яблони, но в этом году они все вымерзли, и уже после того крестьяне боятся разводить их вновь. В настоящем году был неурожай на все садовые растения; убыток, происшедший от этого неурожая и от вымерзших деревьев, у одних только крестьян Зюзинской волости определяется, по исчислениям, сделанным на сельских сходах каждого селения, в 195–185 р. Уже одно это указывает на то, какой важный источник доходов составляет садоводство.

   При местном исследовании садоводческих селений мы... получили следующие данные [приводим сведения только по Зюзинской волости. – Ред.]:



   ...Средний доход на каждую десятину сада 205 руб. Во избежание преувеличения мы ценили продукты, получаемые от садов, значительно ниже против того, во что оценивали их сами крестьяне, и при этом принимали в расчет неурожаи, повторяющиеся, по словам крестьян, через 10–15 лет. Заметим также, что выведенный нами средний доход с десятины сада слишком ничтожен против того, что на самом деле может дать она: хороший садовод получит с десятины более тысячи. Так, крестьянин села Ясенева Петр Трофимов, имея сад на 2 ½ души (душевой сад 900 кв. сажен), в среднем получает с него дохода ежегодно около 1200 р., а крестьянин того же села Хохлачев получает и еще более; в селе Зюзине, а также в селениях Деревлеве и Д. Беляеве есть сады, дающие с 1450 саж. до 600 руб. ... Самое важное условие для успешного садоводства – удобрение...

   При благоприятных условиях садоводческие селения являются самыми зажиточными в Московском уезде; таковы, например, Котляково, Деревлево, Дальнее Беляево, Зюзино, Семеновское, Матвеевское, Аминево, Хохловка и Дьяковское...»[87]

   Через пять лет, в 1882 г., в очередном статистическом обзоре по Московскому уезду было отмечено, что по-прежнему в хозяйствах главными были садовая культура и обеспечение плодородия почвы привозным навозом.

   На 1098 дворов всех селений Зюзинской волости имелось 942 сада (в частности, в Зюзино во всех дворах цвели сады). На полеводство обращалось гораздо меньше внимания. В пустырях оставалось 809 десятин, что составляло 13% всей надельной земли волости (6187,5 дес.). В то же время посевы зерновых и посадки картофеля превышают аналогичные в других волостях. Хотя земли здесь небогатые – глина и суглинок, овощи во многих селениях высевались в яровом поле.

   Скот содержался только для домашней потребности: в среднем на двор приходилось 0,6 коровы (716 коров на 1098 домохозяев); процент бескоровных хозяев составлял в Зюзинской волости 48,6%; многолошадных (более двух) домохозяев – 5,1%, а многокоровных – всего 2%.

   Немалым препятствием развитию садоводства, отмечалось в обзоре, являлся наш континентальный климат с резкими переходами между временами года и частыми весенними возвратами морозов. Северная граница произрастания даже дикой яблони (по Кауфману) едва только захватывает московскую территорию, проходя несколько выше Коломны и Серпухова. Хотя культурные виды ее с успехом разводятся и выше, но, тем не менее, достаточно незначительного понижения температуры для того, чтобы они померзли. Особенно гибельны весенние возвраты холодов. Деревья и кустарники только при полном покое соков способны выносить морозы, а с появлением листьев они становятся почти столь же чувствительны, как и экзотические растения.



   17-летняя Валентина Князева кормит домашнюю птицу. 1951 г. Фото из коллекции автора



   Крестьянское хозяйство, ориентированное исключительно на садоводство, не могло быть прочным. Так, в Зюзинской волости 23,7% всех надельных домохозяев не имели возможности вести собственное хозяйство. Усадьбы и питомники, на которых разводили фрукты, ягоды и древесные растения, поглощали много труда и капитала. Сады, которых в Зюзинской волости было более всего (особенно в самом Зюзине), требовали больше затрат, чем огороды, так как, кроме расходов на окопку, поливку, удобрение и уборку, было необходимо затратить немалый капитал еще и на первоначальное заведение. Возникала сильная потребность населения в кредите, а потом и задолженность. Недостаток и плохая организация кредита ограничивали распространение садоводства и не давали ему прочно развиться. «Сады доходны, – говорили зюзинские крестьяне,– да завести их трудно, а когда еще доходов дождемся»[88].

   В этот период стали активно возникать поддерживаемые земством ссудосберегательные кассы, в которые объединялись несколько товарищей – как правило, из крестьян, – с тем чтобы получать ссуды и кредиты, нужные для выкупа и развития хозяйства новым владельцам наделов. При Зюзинском волостном правлении тоже образовалось (1872 г.) небольшое Ясеневское товарищество, позже переименованное в Зюзинское. Председателем товарищества был крестьянин Михаил Алексеев Гусев, а членами – крестьяне Иван Иванов Драгунов, Николай Иванов Корнев и Андрей Платонов Павлов[89].

   На 1 января 1908 г. Зюзинское ссудосберегательное товарищество было единственным выжившим из шести, созданных одновременно с ним. В нем числилось 68 членов, и паев оно имело на 5447 руб. Имущественная ответственность членов Зюзинского ссудосберегательного товарищества была неограниченной. Четверть всего актива состояла из сумм, внесенных в кредитные учреждения и в процентных бумагах, т. е. местные средства откачивались из деревни через Зюзинское товарищество и поступали в общий государственный оборот. Этим оно не исполнило существенной и самой важной задачи кооперативных учреждений – собирание средств для нужд населения своего района. Это объясняется уставом товарищества и крайне ничтожным числом членов, которые и не могли воспользоваться всеми имеющимися капиталами в товариществе, и поэтому товарищество должно было эти средства отдать Госбанку. Но затем товарищество изменило устав, что позволило увеличить количество членов и, стало быть, добиться уменьшения мертвых средств в активе товарищества и увеличения слоев населения, которому оно может принести пользу. Кстати, только Зюзинское товарищество оперировало целиком на средства, собранные на месте, без использования средств Госбанка[90]. Вероятно, именно эти изменения позволили небольшому устойчивому товариществу действовать до 1918 г.

   Позже, в годы НЭПа, при поддержке кооперативного подотдела Ленинского волостного земельного отдела в марте 1922 г. в Зюзино вновь возникло Зюзинское сельскохозяйственное кредитное товарищество[91]. И хоть Зюзино уже не было центром волости, однако учредителями стали представители одиннадцати селений, входивших прежде в волость, – по одному, два, три человека. Зюзинских жителей вошло много больше – 53 человека. Вступительный взнос был 20 копеек в золотом исчислении, а полный пай равен трем золотым рублям по курсу Наркомфина. В район деятельности кредитного товарищества входила вся прежняя территория волости – 26 селений. Существовало товарищество до 1929 г. и с началом сплошной коллективизации, вероятно, распалось.

Садовая вотчина

   Сельцо Зюзино, которое прежде звалось Скрябино, Скорятино тож, разместилось на высокой гряде между двух оврагов. По одному текла речка Котел (позже Котелка, ныне Котловка), а по другому, Волконскому оврагу, – ее приток, ручеек, к которому плавно спускались пологие отроги широкого оврага. На левом берегу оврага и появилось это селение.

   Немало легенд о Зюзине слышала я до того, когда начала изучать его историю. Одни – на уровне фольклора. О том, например, что жил в здешних лесах некий разбойник Зюзя, в честь которого и прозвали селение Зюзино. С этой легендой несложно было расправиться, опираясь на многовековые обычаи наименования селений по прозванию владельцев, а не прохожих молодцов. Может, и существовал какой-то разбойник, и прозвание у него могло быть Зюзя, но эта легенда явно более позднего происхождения, чем сам реальный владелец, думный дворянин Зюзин, о котором речь впереди.

   Другие могли возникнуть из уст просвещенных краеведов, не сумевших выяснить происхождение отдельных исторических фактов из-за отсутствия, возможно, на момент публикации, необходимого документального источника. Так, в выпуске альманаха «Русская усадьба» (№ 4, 1998), посвященном 75-летию Общества изучения русской усадьбы, в опубликованном «Плане летних экскурсий на 1925 год, устраиваемых ОИРУ», владельцами зюзинского имения, от которого тогда сохранились два боковых флигеля господской усадьбы, выходящие прямо на дорогу, названы Лунины, хотя впоследствии эта фамилия нигде более не упоминается. Не нашла Луниных и я, как ни старалась. Сейчас могу об этом сказать уверенно, так как с точностью восстановила всю канву владельцев год за годом.

   Но самой стойкой из подобных легенд, которой я и сама отдала дань в первых газетных публикациях, стала легенда о том, что при царе Алексее Михайловиче в дворцовом селе Зюзине, как и в Измайлове, «были здесь заложены два “государевых сада” с виноградником и бахчами, была и тутовая роща на три тысячи корней». А позже имение с пышно разросшимися «государевыми садами» правительница Софья отдала в награду боярину князю Борису Ивановичу Прозоровскому.

   В действительности было несколько иначе. Сад в зюзинском имении был заложен на полвека раньше: еще во времена царя Михаила Федоровича боярин князь Алексей Юрьевич Сицкой, получивший Зюзино в 1618 г., держал для него садовника, у которого был двор садовничий и пашни[92]. Когда был заложен сад, неведомо (не исключено, что еще при Василии Григорьевиче Зюзине во времена Ивана Грозного), но место усадебного сада, судя по всему, не менялось с того века ни разу.

   Дворцовым же Зюзино стало при царе Алексее Михайловиче, после того как он наказал боярыню Федосью Прокопьевну Морозову, упорствовавшую в старой вере. После смерти мужа в 1662 г. село Зюзино стало ее владением, так как ее сыну Ивану Глебовичу было всего 12 лет. В 1666 г. после конфискации ее владений оно в числе других было отписано в Дворцовое ведомство. В отписной книге за этот год было отмечено, что в имении уже был большой сад, занимавший площадь до 2 десятин, стояли мыльня белая с сенцами и две избушки[93]. Перечень выращиваемых растений не был назван, но ясно, что закладка сада произошла до того, как Зюзино стало дворцовым владением при Алексее Михайловиче.

   Что же в нем росло? Это удалось узнать, когда я обнаружила отписную книгу, передающую Зюзино новому владельцу. И не Борису Ивановичу Прозоровскому, а Василию Федоровичу Одоевскому, о котором не упоминали в этом качестве историки ни в советские времена, ни в дореволюционные. Впрочем, об Одоевском – в отдельной главе. Сейчас – о саде, который через 18 лет, когда село Зюзино из Дворцового ведомства было пожаловано боярину князю В.Ф. Одоевскому, упомянут в отписной книге как «государев... сад, а в саду яблони, груши, сливы, вишни, а под тем садом земли полторы десятины...»[94].

   Как видно, за время владения Дворцовым ведомством сад стал заметно меньше, и кроме общепринятых на Руси яблонь, груш, слив и вишен никаких других культур в саду не отмечено – ни бахчевых, ни винограда, ни тутовых рощ. Зато отмечены две заповедные рощи: «роща сосновая, что словет Грачевник на речке Котле, а по мере той рощи 11 десятин без чети; роща осиновая от рубежа князь Андрея Щербатова и до земли деревни Чертанове 16 десятин». Невероятно, что тутовая роща на три тысячи деревьев могла быть не упомянута, если при переписи подробно перечислено, «что чего отказано» – и пашни, и покосы, и леса, и выпаса для животных, и земли под гумном с подробными размерами, «и в житницах молоченой, а в полях земляной хлеб». Двора боярского, а теперь уже государева, уже не стало (видно, деревянный терем бояр Морозовых пришел в ветхость и был разобран, а другого строить не понадобилось).

   В те годы и в городе Москве, и в подмосковных боярских поместьях, и в ближнем к Зюзину дворцовом селе Коломенском уже имелись сады. Искусство местных садоводов отметил Адольф Лизек, секретарь посольства от императора Римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу в 1675 г. в своем сочинении, написанном по возвращении в Вену. Судя по описанному в его книге путешествию, Лизек посещал село Коломенское и, скорее всего, рассказывал о коломенских дворцовых садах (впрочем, и село Зюзино вместе с соседней с ним деревней Новозаборье, что на берегу речки Чертановки, числились в том году в дворцовой Коломенской волости).

   «Смородины, вишен, яблок, слив, огурцов, арбузов и дынь родится множество, отменной доброты и необыкновенной величины. Нам подавали дыни весом более 20 фунтов, и люди, заслуживающие полное доверие, утверждали, что бывают дыни в 30 и даже в 40 фунтов. Искусство помогает Природе.

   Посадивши дыни, русские ухаживают за ними следующим образом: каждый садовник имеет две верхние одежды для себя и две покрышки для дынь. В огород он выходит в одном исподнем платье. Если чувствует холод, то надевает на себя верхнюю одежду, а покрышкою прикрывает дыни. Если стужа увеличивается, то надевает и другую одежду, и в то же время дыни прикрывает другой покрышкой. А с наступлением тепла, снимая с себя верхние одежды, поступает так же и с дынями»[95].

   Сады не пропали ни при князе В.Ф. Одоевском, ни при следующем владельце Зюзина, боярине князе Борисе Ивановиче Прозоровском, который тоже держал в имении садовника. «В 1704 г. в селе были дворы: вотчинников, прикащичий, конюшенный и садовника и 12 дв. крестьянских»[96]. А после кончины князя Б.И. Прозоровского, по его завещанию, в 1719 г. имение опять стало государевым. Сады, судя по всему, перешли под владение императрицы Екатерины I, как и все государевы сады. При садах держали 2– 3-х садовников, значившихся как дворовые деловые люди. «Оные дворовые люди пашни своей не имеют и на вотчинника не пашут... Только сберегают вотчинника нашего сады... и получают от вотчинника нашего хлебною дачею по осьмине на месяц, а денежного жалованья не удается...» При переписи, состоявшейся в 1719 г., село Зюзино значилось «за благородной Государыней Императрицей Великой Княгиней Екатериной Алексеевной», супругой Петра I[97]. А уже через два года, в 1721 г., как отмечено в первой ревизии (1723 г.), «вышеписанная вотчина указом Ее Величества Всепресветлейшей Государыни Императрицы Всероссийской Екатерины Алексеевны пожалована» морского флота лейтенанту князю Александру Никитичу Прозоровскому, родственнику Б.И. Прозоровского[98]. Царские садовники были переведены в царский дворец при селе Воробьеве. Но доставшиеся Прозоровскому дети садовника стали спустя годы теми людьми, что ведали в боярском поместье садами.

   Господские сады в Зюзине не исчезли при новом переходе села из дворцового во владельческое. С 1721 по 1780 г. Зюзино было во владении трех поколений князей Прозоровских, родственной ветви князя Бориса Ивановича Прозоровского. И среди дворовых людей всегда были садовники, а в господской усадьбе содержался сад. При Генеральном межевании в описании владения Анны Борисовны Прозоровской записано: «Дом господский деревянный, при нем сад с плодовитыми деревьями»[99]. Особенное развитие они получили при Ирине Ивановне Бекетовой, которая приобрела Зюзино по закладной в 1785 г. у Ирины Афанасьевны Князевой. Наследница богатых заводчиков Мясниковых, Ирина Ивановна значительно преобразовала усадьбу и, конечно, сад. При ней был возведен новый каменный господский дом, расширен усадебный сад и заложены другие сады, а также оранжереи. В описи имения, относившейся к 1831 г., когда владельцем стал ее наследник, сын Петр Петрович, дается колоритное описание ее садов.

   Большой усадебный сад, как и дом, обнесенный вдоль дороги каменным забором, располагался за правым флигелем, что стоял дальше от церкви, и позади всего дома, на склоне оврага. В этом саду в открытом грунте плодоносили 1641 яблоня разных сортов, 109 груш разных сортов, 18 гряд английского сафьянного крыжовника и 4 гряды гладкого, а также вишни, терновник, земляника, смородина и малина разных видов и сортов.

   Часто в господских садах того времени заводились оранжереи. Но у Бекетовой был необычен подбор растений для оранжерей: виноградная, две ананасных, персиковая, абрикосовая, лимонная, две сливовых, а также огуречная теплица и выставочный сарай, где хранились деревья в кадках и горшках. В оранжереях росли в грунте 13 виноградных деревьев и 47 молодых виноградных деревьев в горшках, ананасных планок и деток – 841 шт.; в грунте же росли 8 персиковых деревьев, 14 абрикосовых, 41 грушевых разных сортов, 28 вишневых шпанских. Среди выставочных деревьев в кадках или горшках значились: персиковых старых – 133, молодых – 12, абрикосовых – 98, ананасной земляники – 628, лимонных деревьев старых – 172, померанцевых старых – 16, лавровых – 8, шелковиц – 4 и множество других деревьев и цветов, названия которых сейчас даже понять трудно. Знакомы лишь меньше половины из приведенного в описи перечня этих растений: лаврус шиндамос – 1, гранатовое дерево – 1, грецких дерев старых – 2 и молодых – 4, жасминов простых – 213 и желтых – 4, гераней разного сорта –140, гардензий – 162, розанов китайских – 35, канцырольных –76, штамбовых – 88, месячных – 95, кактусов султанов – 10 и кактусов гландиерлеров – 10, розмаринов – 26, больдонеж – 6, гвоздики разного сорта голландской – 100, плющихи – 4, кипарису – 38, лаврусов типусов – 2, еще и молодых – 5, каральной или жидовской вишни – 40, лабелии – 25...

   Напротив дома, через дорогу, находился Английский сад, загороженный с передней стороны таким же, как и господский дом, решетчатым в каменных столбах деревянным забором длиной в 65 сажен с каменными воротами, на которых имелась каменная башня с часами. В этом саду росло 24 яблони разного сорта и 2 грушевых дерева.

   Еще один помещичий сад, поменьше, назван в описи полевым, так как высадили его за околицей, с той же стороны от дороги, что и усадьба. В нем росло 776 яблонь разных сортов, а также 11 грушевых деревьев и несколько гряд крыжовника и смородины. Небольшой яблоневый сад в 67 деревьев имелся также и в деревне Изютиной, которую Ирина Ивановна купила в 1811 г.[100]

   В 1844 г. в отчете старосты села Борисоглебского (дворового господина Петра Петровича Бекетова) Тимофея Иванова Мырсова сообщалось, что доходу от садов в урожайные годы получалось 710 руб. в год. Садовником был дворовый Никита Иванов Курылев, а с ним работали его сын Алексей и внуки Абрам и Федор. Садовники работали в господском саду. Но сады, оказывается, были и у каждой крестьянской семьи, величина сада зависела от количества тягол в семье. В этой описи, как прежде в переписных книгах, были указаны все крестьянские дворы и жившие в них семьи. Крестьянам села Зюзина и деревни Изютиной на тягло приходилось по 3 ⅓ десятины фруктовых садов[101]. Например, у крестьянина Андрея Савельева указано: «Имеется сад на 1 тягло в 4-х местах, в коем яблони разных сортов, сливы, крыжовник красной и махровой, смородина белая, красная и черная, оной в хорошем виде».

   В селе были сады не только величиной на 1 тягло, но и на два, три и даже четыре тягла. Но, как правило, независимо от размера сады были в хорошем состоянии. Ведь именно с этого промысла крестьяне имели доход, позволявший им оплачивать подати. Состав возделываемых крестьянами культур практически идентичен: яблони разных сортов, сливы, крыжовник красный и махровый, смородина красная и черная, изредка белая[102]. Впрочем, подбор культур не менялся веками. Все зюзинские крестьяне были приучены к уходу за садами и оранжереями. Сады на многие годы стали основным промыслом крестьян и самого Зюзина, и всех окрестных сел. В земских статистических обзорах, составленных в 1882 г., отмечалось, что в Зюзинской волости сады есть в каждом селении у каждого домохозяина.

   Жители Зюзинской волости, как отмечалось в Справочной книжке Московской губернии за 1890 г., почти все «состоят из садоводов, воспитывающих вишни, сливы, яблоки, деревья для устройства английских садов. Жители имеют свои питомники, вывозят на Цветной бульвар позднею осенью и раннею весною молодые деревья для торговли; они разводят всех сортов клубнику, малину, крыжовник; занимаются обширною посадкою картофеля и отчасти посевом зернового хлеба: ржи и овса». Для села Зюзина это особенно характерно, так как садовый промысел несколько веков был основным.

   Колхозный садовник Михаил Иванович Князев на колхозном питомнике, 1947 г. Фото из коллекции автора



   Алевтина Борисовна Птушкина с урожаем из приусадебного сада, 1955 г. Фото из коллекции автора



   Разведение и поддержание крестьянами садов стимулировалось при всех правителях, начиная от Ивана Грозного до Иосифа Сталина включительно. И после революции садово-огородная специализация крестьянских хозяйств не изменилась. С октября 1918 г. в Зюзине действовал сельский крестьянский комитет общественной взаимопомощи (К.К.О.В.), в 1926 г. крестьяне организовали Зюзинское сельскохозяйственное кооперативное семенное товарищество, а в марте 1928 г. – трудовую садово-огородную сельскохозяйственную кооперативную артель. В том же году в Зюзине работал и Зюзинский с/х кружок[103]. Через два года, в процессе сплошной коллективизации, 1 апреля 1930 г. с/х артель преобразовалась в колхоз имени 9 января (с 1950 г. – имени Молотова), в котором одной из основных направлений было садоводство. Сразу после образования колхоза из Госземимуществ колхозу передали сад Ивана Ивановича Житницкого 4,2 га (700 шт. плодовых деревьев), бывший усадебный сад Романова 9,50 га (101 плодовое дерево)[104]. Колхозный питомник снабжал саженцами не только все окрестные селения, но и вывозил их для продажи в Москву. Особенно славилась местная смородина. За саженцами приезжали отовсюду. В самых популярных российских породах смородины есть «зюзинские корни».

   В Московской, Тульской и Рязанской областях к 1953 г. в стандартный ассортимент была введена слива Зюзинская (Королевская, Зюзинская скороспелка). У сливы очень крупные, до 50 г, кисло-сладкие, очень приятные на вкус плоды, созревающие в конце августа[105]. Судя по всему, это та самая слива, которая много веков плодоносила в зюзинском крестьянском тягловом саду. И этот сорт, пожалуй, есть самый важный вклад села Зюзина в историю русского садоводства.

Не у ремесла, так у промысла

   Благоуханна жизнь среди садов, но очень ненадежна. Сегодня урожай есть, а завтра, глядишь, все вложенные деньги растают вместе с нежданной весенней порошей. Для постоянных занятий садоводством всегда был нужен дополнительный источник средств, позволяющий пережить неурожай, подготовиться к новой страде. Как говорится, соха кормит, ремесло поит, а промыслы одевают, обувают. Существенную поддержку крестьянскому семейному бюджету подчас оказывали женские рукоделья.

   В 1880-х гг. в Московском уезде существовало много разнообразных промыслов. Но в Зюзинской волости промышленное значение имели лишь два из них.

   Ручное вязание – в селе Зюзине действовало 32 (!) промышленные единицы (иначе – предприятия, в котором объединялось до 6 человек); еще в 4 деревнях волости – от 1 до 4 предприятий; всего – 41.

   Гильзовый промысел (т. е. изготовление папиросных гильз) – в селе Покровском – 36 предприятий; еще в 13 деревнях – от 1 до 11; всего – 90.

   Вероятно, все эти предприятия работали по заказу патронных заведений. В 1884 г. три таких заведения отмечались в соседней Царицынской волости. В деревне Ореховой действовало два патронных заведения. Одно содержалось Товариществом табачной фабрики М.И. Бостанджогло в арендуемом доме крестьянина Николая Егорова. Другое – крестьянином Рузского уезда Герасимом Степановым в доме крестьянки Любови Степановой Комизовой.

   И еще одно патронное заведение существовало в селе Борисове. Открыл его московский мещанин Александр Андреев в доме крестьянина Егора Михайлова Крысина. Хочу отметить, что в селе Борисове работало еще три канительных фабрики, устроенных в собственных домах крестьянами Никифором Ивановым Гориным, Михаилом Петровым Вороновым и Васильем Андрияновым Рассказовым[106]. На эти фабрики тоже трудились окрестные рукодельницы.

   Это были прежде всего женские ремесла. И если гильзовый промысел – результат новых увлечений общества, то ручное вязание имеет давнюю историю. Запас полотен и других льняных изделий в крестьянском доме находился исключительно в женских руках. Кстати, и в государевом дворце эта статья домашнего хозяйства принадлежала исключительно ведомству царицы. Тканье полотен называлось хамовным делом, поэтому и царицына Кадашевская слобода в Москве, где изготавливали и полотно, и разные предметы из него, называлась хамовной. Производством там занимались хамовники (ткачи) и деловицы (мастерицы): ткальи, пряльи, бральи, швеи и т. п. Кстати, государевы сады тоже находились в ведении ведомства царицы, и несомненно, когда Зюзино относилось к дворцовому ведомству, женские рукоделья и рукодельницы в селе всемерно поощрялись.

   Интересно проследить развитие именно женских ремесел на примере селений Зюзинской волости. В 1773 г. в одном из описаний Московского уезда[107] отмечалось, что все крестьяне «промышляют хлебопашеством, к чему они радетельны». В некоторых селениях у мужчин были и другие промыслы. В деревне Чертановой, как и во всех селениях ведомства Главной дворцовой канцелярии, они в зимнее время ездили в разные города в извозе, а также занимались продажей огурцов, капусты и других овощей. Извозничали в Москве в зимнее время крестьяне и села Киёва, и сельца Бирюлева, и сельца Красного. Последние, кроме того, держали летом постоялые дворы при Большой Серпуховской дороге. Содержали постоялые дворы на Большой дороге и крестьяне из деревень Качаловой и Абиц (позже Битцы), где продавали для проезжающих калачи и рыбу. А крестьяне села Знаменского Садки тож промышляли и извозом, и продажей сена.

   Женщины во всех селениях, кроме полевой работы, рукодельничали, но только «для семейного употребления». В Зюзине – пряли лен и шерсть, ткали холсты и сукна. В Нижних Теплых Станах – пряли посконь и шерсть, ткали холсты, крестьянские сукна. В селах Знаменском и Киёве, в деревнях Изютиной и Чертановой, Качаловой и Абицах, в сельце Бирюлеве и в сельце Красном – пряли лен и шерсть, ткали полотна и сукна.

   В описании Московского уезда, проведенном в 1800 г., отмечается, что в некоторых селениях изделия женских рукоделий идут на продажу. В частности выделено, что женщины в селе Зюзине и в соседней деревне Верхних Котлах «упражняются в прядении шерстяных пятинок на продажу»[108]. (Пятина – мера измерения нитяной пряжи, или также – мот, моток.)

   Гребень для расчесывания льна. Фото автора, 2006 г.



   Ручная прялка, передававшаяся из поколения в поколение в одной из семей села Зюзина. Фото автора, 2000 г.



   Интересный промысел отмечен там же, в Верхних Котлах. Крестьяне собирали по полям и по речке Котелке дикий булыжный камень и свозили в Москву на мощение улиц. А о зюзинских крестьянах впервые написано: «Промысел имеют в разведении садов и продаже их плодов». 200 лет, оказывается, официально зафиксированному зюзинскому садовому промыслу.

   Многие бытовые потребности крестьянской жизни вызывали к жизни и другие разнообразные промыслы, особенно ремесленные. Как подковать коня, сделать топор или соху? Крестьянину нужны были полушубки и валенки, мебель и посуда. Во второй половине XIX в. в селениях стали появляться кузницы и мастерские – единичные, мелкие заведения, которые имели весьма малые обороты и число работников. Владельцами их нередко были и удачливые, разбогатевшие крестьяне. Они заводили свое дело в селе, частенько совмещая торговое и ремесленное заведения. Так, в «Списке фабрик, торговых и промышленных заведений по раскладке на 1872 г.»[109], а затем и в таком же «Списке» на 1873 г.[110], которые составлялись при подсчете земских сборов, в качестве владельцев заведений соседствуют крестьяне, мещане и дворяне.

   Кузницы держали: в селе Сергиевском-Конькове – мещанин Никита Петров; в деревне Чертановой – крестьянин Василий Петров (вместе с трактиром) и крестьянин Порохов Иван Иванов (вместе с питейным заведением); в Покровских выселках – солдатка Прасковья Федорова; в Ясеневе – жена генерал-лейтенанта Марья Сергеевна Бутурлина; в деревне Нижних Теплых Станах – дворяне Калантаровы.

   В селе Черемушки крестьянин Лаврентий Степанов держал лаковый завод. А в селе Тропареве мещанин Ефимов Кирилл Ефимов – овчинно-выбелочное заведение. Через десяток лет в Зюзине имелось одно предприятие по производству сапог из шерсти (как видно, валяной обуви).

   В деревне Румянцевой крестьянин Андрей Герасимов открыл в собственном доме столярное заведение. А в Ясеневе появилось два медных заведения, обустроенных в собственных домах крестьянами Василием Петровым Талызиным и Иваном Леоновым Ушанкиным[111].

   Недалеки от ремесленных мастерских появившиеся в начале XX в. небольшие заводики[112]. При Троицком Черемушках с 1896 г. действовало небольшое (на 7 рабочих) заведение для выделки серебряных вещей Надежды Павловны Кузьминой.

   В деревне Аннино (Новые Битцы) крестьянин Владимир Андреев Капустин пустил заведение валяной обуви на 40 рабочих. Кстати сказать, и до сих пор примерно на том же месте работает Битцевская фабрика валяной обуви, продолжившая дело крестьянина Капустина.

   А Анна Катуар с сыновьями Львом и Константином в Верхних Котлах собрала окрестных рукодельниц и в 1896 г. пустила шелко-крутильную фабрику; в 1899 г. на ней работало 280 женщин и 13 мужчин[113], а в 1912 г. – 375 работниц, многие из которых делали свою работу на дому. Эта шелкокрутильная фабрика пережила все революции; в 1917 г. она была национализирована, законсервирована и продолжила работать только в 1928 г. В советское время она стала известна как «Красная крутильщица». Сейчас адрес фабрики: Нагорная, 3.

   В конце XIX в. крестьянские промыслы разделялись на три группы: местные, отхожие и фабричные. Местные промыслы, как отмечалось в статистических сведениях за 1882 г., преобладали во всех группах крестьян[114]. Но различие было, как правило, небольшое. Вот, например, какова была ситуация в трех самых крупных селах волости: Ясеневе (временнообязанные крестьяне), Покровском (государственные крестьяне) и Зюзине (собственники из помещичьих крестьян). В Ясеневе при 132 надельных домохозяевах 132 семьи занимались местными промыслами и 119 работников – отхожими, и ни одного фабричного, т. е. живущего и работающего на фабрике. В Покровском (119 надельных домохозяев) – 121 семья занята местными промыслами, 33 работника в отходе и 2 фабричных. В Зюзине (78 надельных домохозяев) 79 семей заняты местными промыслами, 51 работник в отходе и ни одного на фабрике. Таким образом, местными промыслами занимались в каждой семье. Фабричных было очень мало. Но большая масса крестьян – почти из каждой семьи – в поисках заработка уходили из деревень. Они шли в города для работы в мелких ремесленных заведениях или в другие деревни на сезонные сельскохозяйственные работы.



   Мастера кузнечного дела. Миниатюра из рукописной книги «Лекарство душевное», конец XVII в.



   Многие крестьяне работали в Москве практически постоянно, оставаясь приписанными к своему сельскому обществу. При этом они получали полугодовой или годовой паспорт, который регулярно возобновлялся. В статистических ведомостях по каждому селению (за 1883 г.)[115] пофамильно отмечены все отсутствующие. Уходили обычно крестьяне из дальних селений, а особенно безземельные, т. е. приезжие из других мест мужчины, не имеющие надела в сельском обществе, и вдовы. Больше всего таких работников было в селе Ясеневе – 12. В селе Качалове – 5 и 6 безземельных, в дер. Дальней Беляевой – 7, в дер. Котляковой – 4 и 3 безземельных, в дер. Верхних Теплых Станах – 5... Зюзино было на 10-м месте – всего трое в отъезде, причем один – на военной службе.

   Какую работу выполняли недавние крепостные в Москве и окрестных городках и селениях? Да ту же, что делали и для своих помещиков. Дворник, кучер, медник, кухарка, садовник, кузнец, сторож, пекарь, нянька, пастух, каретник, извозчик, водовоз, сапожник... Но уже появились среди крестьян фабричные, торговцы, и официант, и фотограф, и дорожный мастер на железной дороге, и владелец собственного дома, и хозяин постоялого двора.

   Устойчивость сельских кустарных промыслов не зависела от устройства государства. Они возникали там, где в них была жизненная необходимость, и, как правило, закреплялись в семьях, передаваясь из поколения в поколение.

   В «Поселенных таблицах» Ленинской волости (частью которой стала Зюзинская волость в 1918 г.) за 1927 г. сообщены сведения о наличии кустарных промыслов в селениях волости. Без расшифровки названы только количество хозяйств, в которых развиваются промыслы, и число занятых им лиц. Столько изменений произошло в селениях! А кустарные промыслы пригодились, хоть и стало их много меньше. В Покровском и выселках ими занимались 6 хозяйств, в Аннине, Борисове – по 7 хозяйств в каждом селении, в Верхних Котлах, Битцах, Качалове, Черемушках – по 4, в Конькове, Чертанове, Ясеневе – по 3, в Зюзине, Воронцове, Деревлеве – по 2[116].

   Чем занимались тогда кустари в селах, неясно. Вполне вероятно, что не стало патронных фабрик в Борисове – и угас гильзовый промысел Зюзинской волости. Но женское рукоделье всегда живо. И деятельные предприимчивые крестьяне, ищущие заработка, на исходе эпохи НЭПа сумели найти, где приложить свои силы и умение.

Кирпичная провинция

   Занявшись историей московских промыслов, чтобы представить процесс развития промышленности в Московском уезде, я обнаружила, что в Зюзинской волости особенно много кирпичных заводов. Промышленность в России обычно вырастала из ремесленных промыслов, бытовавших прежде всего в тех местах, где имелось свое сырье. А Зюзинская волость стояла на сырье – вся плоская платформа Теплостанской возвышенности, на которой она располагалась, была сложена из отличных красных кирпичных глин. Настоящая кирпичная провинция! Из кирпича стали строить дома и городские жители, и владельцы поместий, и даже крестьяне. В селе Зюзине в 80-х гг. XIX в. было около двух десятков каменных крестьянских домов.

   Издавна на территории волости возникали кирпичные заводы – и большие, и маленькие. Стоило только выкопать яму поглубже да поставить поблизости сарай для сушки и печь для обжига продукции – вот тебе и завод. А сараи состояли, по сути, из больших плетней, обмазанных глиной и покрытых железной крышей. Нередко какой-нибудь владелец поместья в самых простейших условиях производил небольшое количество кирпичей для собственных нужд поместья. Если поместье находилось вдали от Москвы, то заводик работал лишь тогда, когда необходимо было что-то построить самому помещику или его ближайшим соседям.

   Но чем ближе к Москве, тем больше возникало заводов, которые производили большое количество кирпичей. Они не всегда могли соперничать с заводами, стоявшими в самой Москве, ближе к покупателю, поэтому нередко разорялись. Но если земля с таким заводом попадала в руки оборотистого человека – он устанавливал новейшее оборудование, расширял ассортимент, производил дешевый кирпич и этим переманивал покупателя, увеличивал доходность. И завод снова оживал.

   Нередко случалось, что к очередному годовому отчету, когда Управа подсчитывала, каким земским сбором обложить недвижимость, оказывалось, что какой-то заводик остановился, а то и сменился или разорился владелец. Но волостной старшина при составлении очередных ведомостей вписывал в них все известные ему промышленные заведения независимо от того, работают они или стоят, а также их владельцев.

   В Зюзинской волости кирпичных заводов было больше, чем в какой-либо другой. В «Атласе мануфактурной промышленности Московской губернии», составленном московским губернским механиком инженером-технологом Н. Матисеном в 1872 г., среди упомянутых двадцати кирпичных заводов Московского уезда восемь находились в селениях Зюзинской волости. Надо принять во внимание, что при подобных публикациях назывались, как правило, заводы, которые уже приобрели промышленное значение, т. е. продукция регулярно вывозилась на продажу. Маленькие заводы, как правило, не учитывались.

   Производство кирпичей активизировалось в Московском уезде после Отечественной войны 1812 г., когда сгоревшую при отступлении французов Москву понадобилось восстанавливать. Первыми стали появляться казенные кирпичные заводы поблизости от столицы. Еще в 1842 г. К. Нистрем в Московском адрес-календаре отметил кирпичные заводы в сельце Семеновском, расположенном рядом с Троицким-Черемушками и подчиненном в то время Удельному ведомству Коломенского приказа. (Кстати, сейчас территория Семеновского сельского общества расположена в черте Юго-Западного административного округа г. Москвы.) Глину здесь добывали близ заводов, на землях обоих селений. Богатство залежей глины, простота производства приносили быструю прибыль.

   Московская пожарная команда в начале XIX в. Со старинной литографии



   К середине XIX в. производство и поставка в столицу кирпича из Московского уезда стали стабильными. Поэтому в 1861 г. в Москве была выпущена книга «О кирпиче и московских кирпичных заводах», где подробно описывались возможности и достоинства производимых кирпичей на каждом имеющемся тогда вокруг Москвы заводе. Были названы и все заводы, и все поставщики, а также отмечено: «Кирпич доставляется преимущественно из следующих мест: из-за Серпуховской заставы, включая смежное пространство за Калужскою заставою, и на Воробьевых горах, и из-за Семеновской заставы, с Введенских гор; из прочих же мест доставляется кирпича меньше»[117].

   Заводы в книге отмечены без точного указания места расположения. За Серпуховской заставой стояли заводы: княгини Кропоткиной, выстроенный в 1859 г. и вырабатывающий более 4 млн кирпичей в год; купцов Китайцевых, существующий с давних лет и широко известный в Москве, ежегодно выпускающий до 4 млн штук кирпича; завод Перелыгина, выстроенный не более 2–3 лет до выхода книги, а выпускающий до 1 млн штук лучшего кирпича в Москве; известны были также заводы Протасьева, Енгалычева, Хлебникова, Нарского и Андреева.

   За Калужской заставой и на Воробьевых горах указаны следующие заводы: Байдакова – существовал давно, вырабатывал более 3 млн штук; Мамонтова – выстроен недавно, но уже вырабатывал до 3 млн штук; отмечены также еще один завод княгини Кропоткиной и заводы Бодрова, Шмелева, Фескина (иначе завод Конькова), Бронзова, Паленова и Степанова.

   Большинство названных заводов находилось в селениях, составивших вскоре Зюзинскую волость. Расположение некоторых из названных в книге заводов мне удалось установить по архивным документам. Завод купчихи Марьи Алексеевны Байдаковой, а затем ее сына – при селе Троицком-Голенищеве и при сельце Семеновском. Василия Матвеевича Бронзова – при сельце Семеновском. Купца Василия Ивановича Хлебникова – близ Даниловской слободы. Купцов Китайцевых и купца Ивана Андреева – при сельце Черемушках. Шмелева и Поленова – в селе Троицком-Черемушках. Мещанина Бодрова – в Богородском-Воронине, Фескина – в Конькове.

   Многие из упомянутых в книге фамилий заводчиков позже ни в каких документах или публикациях не появлялись. Нередко заводы в этой кирпичной провинции переходили из рук в руки. Если какой-либо заводчик разорялся, вскоре находился другой, с новыми деньгами, который покупал или хотя бы арендовал заводские строения. В документах редко указывался прежний владелец завода. Поэтому пришлось пересмотреть множество архивных документов, чтобы установить, от кого, кому и когда переходил каждый из упоминаемых на территории волости заводов. У каждого из этих заводов интересная судьба.

   Среди крупных заводов Зюзинской волости раньше всех возникли те, что близ сельца Черемушек – в 1846 г.; в Верхних Котлах – в 1860 г. Земли этих селений до 1780 г. соседствовали с зюзинской дачей.



   Клейма на кирпичах XVIII – первой половины XIX вв. «КИТ», «ЯК» – завод Китайцевых. «МК» – завод М. Колкунова. «БАИ» – завод Байдаковой. Последний внизу «знак» – отпечаток лапы животного на тычке сырого кирпича во время его сушки стоя



   Двор Верхнекотельского кирпичного завода. Фото автора, 2000 г.



   Камеры для обжига кирпича в гофманской печи, установленной на Верхнекотельском заводе еще в 1889 г. Фото автора, 2000 г.



   Самый крупный завод находился в Верхних Котлах[118]. Его владельцы – потомственные почетные граждане Анна Катуар и ее сыновья Константин и Лев Ивановичи – даже держали управляющего, Евгения Федоровича Фохта. Еще в 1871 г. А. Катуар и сыновья купили у князей Грузинских 182 десятины земли, где был и завод с паровой машиной, основанный в 1862 г. Новые владельцы подошли к делу умело и с 1894 г. стали выпускать не только обыкновенный, но и рельсовый, и кленчатый кирпич. Завод рос и постепенно занял 139 десятин земли вдоль правого берега речки Котелки (ныне Котловки). Воды ее использовались, как уточнили в описании завода, «только для питья».

   Надо отметить, что кирпичный завод Катуары построили для того, чтобы возвести затем из своего кирпича шелкокрутильную фабрику в долине на левом берегу речки Котловки, которая представляла собой живописную низину, заросшую вековыми ветлами. И тогда они дали купеческое слово, что вредных сбросов в реку не будет, а расход топлива не превысит 15 тыс. пудов мазута в год[119]. Речка, впадающая в Москву-реку, жива до сих пор.

   Катуары подвели к заводу собственное шоссе, по которому до Москвы было всего полторы версты. Это шоссе было необходимо, ведь по нему возили кирпич, сырье, топливо – и не дерево, как у всех, а уголь. Использовался не только английский, но и русский (из Подмосковья) каменный уголь, кокс и русский антрацит. Через десять лет завод вырабатывал свыше 8 млн кирпичей в год. В 1889 г. на заводе было уже три гофмановских печи для обжига кирпича. Одна из них работает и до сих пор. Жив пока и кирпичный завод, устоявший, несмотря на последние кризисы; он находится поблизости от станции метро «Нагорная» и носит название «Котельский».

   Был при Верхних Котлах и другой кирпичный завод[120], много меньше и вдвое дальше от Москвы – в пяти верстах, а от Серпуховского шоссе – 700 сажен. Этот завод, основанный в 1860 г., был куплен коллежским асессором Петром Акимовичем Красновым у капитана Н.А. Калашникова вместе с 30 десятинами земли в 1869 г. Позже Краснов сдал в аренду 4 десятины с заводом московскому купцу Сергею Ивановичу Поземщикову. Но дело у него не заладилось, и к концу срока аренды завод почти остановился. Многие кирпичные сараи к 1882 г. уже порушились. Возможно, владельцем именно этого завода в 1899 г. стал Зигфрид Альбертович Якобсон. Рабочих у него было немного, но завод работал вплоть до 1917 г. В «Списке фабрик и заводов, находящихся на учете МСНХ» 1924 г. отмечено, что завод быв. Якобсона работает в ведении Шатурстроя, на нем трудится 40 служащих, 60 женщин и 11 подростков – всего 119 человек[121].

   Больше всего заводов было в Черемушках – в обеих его частях: и в Троицком (на землях Е.Ф. Андреевой), и в Знаменском, где находилось имение Меншикова. Эта земля издавна привлекала кирпичников. Заводы здесь стояли столь близко друг к другу, что в документах писались на одном расстоянии от Москвы – в 3 верстах. Глину заводчики брали, как правило, и в Троицком, и в соседнем Семеновском.

   В 1812 г., судя по метрическим книгам, при Троицком стояло уже несколько небольших заводов. И с тех пор кирпичный промысел никогда не прекращался на землях окрест села. Среди владельцев был Михайло Нефедов, которого в 1819 г. обозначили московским купцом Китайцевым (Кутайцовым). Представители этой известной купеческой фамилии очень долго держали здесь кирпичный завод. В метрических книгах не дается полного перечня заводов при селе Троицком на каждый год; отмечаются лишь события, связанные с рабочими этих заводов. Среди упоминаемых с 1812 г. вскользь владельцев, кроме М.Н. Китайцева, встречаются фамилии Сергея Павлова (1812), Селезнева, Алексея Никифорова, а позже московских купцов Филиппа Иванова Шкарина и Прокофья Артамонова Шкарина (1817); московского мещанина Г.А. Шепилькова, Н. Сергеева, С.П. Щеглова (1819); тех же купцов Ф.И. Шкарина и А. Никифорова, а также Ивана Андреева Губанова (1823); московского купца Алексея Васильева Нечаева (1824); того же купца Ф.И. Шкарина и московского купца Прохора Иванова Андреева (1827); купцов Григорья Бекетова, Никиты Иванова Глебова и Дмитрия Никифорова Воробьева (1830)...

   До 1805 г. селом Троицким владел камергер князь А.Н. Голицын[122], вскоре после которого имение приобрел коллежский асессор и кавалер Федор Анастасович Ардалионов. В 1809 г. он выдал 17-летнюю дочь Елену замуж за секретаря Правительствующего Сената Николая Петровича Андреева[123]. Последний и стал владельцем Троицкого в 1817 г., доставшегося Елене Федоровне по разделу после кончины Ф.А. Ардалионова[124]. У Елены Федоровны было много детей. И с тех пор вплоть до национализации в 1917 г. село Троицкое принадлежало дворянам Андреевым.

   Вдова статского советника Е.Ф. Андреева постоянно проживала в имении с 1852 г. Выше были упомянуты фамилии заводчиков Поленова и Шмелева – вероятно, уже до 1861 г. их заводы стояли на землях Андреевой. В 1882 г. московский 2-й гильдии купец Василий Васильевич Поленов арендовал под завод 4 ¾ десятины на 12 лет по 385 руб. в год. Выпускалось на этом заводе кирпичей немного – всего 800 тыс. штук в год. Еще один завод, московского 2-й гильдии купца Егора Васильевича Шмелева, располагался на таком же участке и на тех же условиях, но кирпича выпускал заметно меньше. Несколько позже эти заводы купили другие владельцы.

   Один завод (быв. Вас. Вас. Поленова) приобрел прусский подданный Фридрих Вильгельм Шмидт, по-русски его звали Василий Федорович. Трудилось у Шмидта 92 человека. В 1889 г. у него уже стояла гофмановская печь для обжига кирпича. В «Памятной книжке Московской губернии» начиная с 1899 г. по 1914 г. годом основания называется 1890, скорее всего это год приобретения завода новым владельцем. Прежние строения и разработки, конечно, забывать нельзя.

   Другой завод перешел к московскому мещанину Михаилу Егоровичу Федорову и его компаньону Евграфу Николаевичу Новикову. У них работало много больше мужиков – 200 человек, и продукции производилось больше. Оба завода действовали до Первой мировой войны и даже позже. В 1917 г. Новиков и наследники Федорова – сыновья Иван, Василий и Александр – владели участком в 15 дес. 920 кв. саж., на котором и стоял завод. После национализации в 1918 г. эти заводы стали собственностью Московского совнархоза. А в период НЭПа, 25 октября 1921 г., Е.Н. Новиков (уже с другим компаньоном) взял в аренду и свой прежний завод, и бывший Шмидта. Оба завода в 1924 г. уже не работали.

   Стояли заводы в Троицком-Черемушках и на землях церкви Святой Троицы. Здесь тоже был известен (по «Атласу...») завод, основанный в 1867 г., владельцем которого являлись поручик Александр Дмитриевич Кондратьев-Барбашев и коллежский асессор Александр Лаврентьевич Обер. На нем 60 рабочих выпускали не только 1,5 млн штук обычного кирпича, но и 0,5 млн штук дренажных и пустотелых. На этом заводе было необычное для тех лет оборудование: 1 паровая машина в 6 лошадиных сил, 1 паровой котел, 2 глиномяльни, 1 пресс, 2 печи (одна особого устройства). В 1882 г. на этих землях было уже два завода. Одним владел московский 2-й гильдии купец Григорий Андреевич Юдин, который арендовал под завод 9 дес. земли. В 1889 г. на его заводе была большая гофмановская печь.

   Другой владелец – московский 2-й гильдии купец Митрофан Самойлович Романов – поставил завод подальше от Серпуховского тракта, чем завод Юдина, – в трех верстах. Пять десятин по 350 руб. в год он арендовал под строения, а еще одиннадцать, поближе к сельцу Семеновскому, по 300 руб. в год – для добычи глины. Кирпич он сушил на русских печах. Выпускалось здесь 1,5 млн штук в год по 21–23 руб. за тысячу шт.

   Но самый крупный и известный завод поставил коммерции советник, купец 1-й гильдии, Василий Иванович Якунчиков. Еще в 1879 г. он арендовал у сельского общества Троицкого-Черемушек 21 десятину (т. е. практически всю надельную землю небольшого общества) по 800 руб. в год на 12 лет с правом возобновления (уверен, видно, был в своей удаче!). Для добычи глины Якунчиков арендовал у крестьян сельца Семеновского на 12 лет 6 десятин за 1000 руб. в год только за право выбирать глину – цены по тем временам высокие. Производил Якунчиков разного сорта кирпич, в зависимости от спроса, но в основном обычный – 4,5 млн штук по 21 руб. за тысячу. Работало на его заводе 900 мужчин и 90 женщин. Все годы, до самой Первой мировой войны, эти показатели у него не снижались. Обжиг кирпича на заводе проводился круглый год и круглые сутки. Остальные работы (подготовительные) велись днем и только 4 месяца лета и осени[125]. Почти одновременно, в мае 1880 г., Якунчиков купил имение генерал-адъютанта князя Владимира Андреевича Меншикова в Знаменском-Черемушках.

   Близ сельца Черемушки еще в 1861 г. держали кирпичные заводы купчиха Александра Алексеевна Китайцева и купец Иван Андреев, о которых говорилось выше. Последний в 1869 г. арендовал у крестьян села Троицкого полдесятины полевой земли под выборку глины на 4 или 5 лет. А в 1872 г. его заводом владели уже наследники, что было отмечено в «Атласе...» Н. Матисена. В нем сообщалось, что в Черемушках наследники Ивана Ивановича Андреева держат небольшой завод, основанный в 1846 г.: 6 сараев, 6 станков, 2 печи и всего 27 рабочих. О заводе Китайцевой как о действующем было известно и в 1872 г.



   Труба Черемушкинского кирпичного завода стояла до 2000 г., но рядом подрастали многоэтажные жилые здания. И трубу, уже ненужную оставшемуся керамическому цеху, снесли. Фото автора, 2000 г.



   Вероятнее всего, Якунчиков приобрел и эти заводы. Свой же он расположил в 4 верстах от Серпуховской заставы – по собственной дороге, которую проложил не только до завода, но и продлил до села Зюзина, волостного центра. В 1889 г. у него работала гофмановская печь для обжига кирпича. Описывая свое имение в 1896 г. в соответствующей анкете, он сообщал: «Рядом с имением большой кирпичный завод, с имением связанный лишь внешним образом... Кирпич продается в Москве, куда доставка его стоит 6 руб. тысяча. Если продают с доставкой 20–22 руб. тысяча, то это хорошо. Когда же цены падают до 18 руб. тысяча, то прибыли уже очень мало... Имение расположено в возвышенной и относительно довольно ровной местности. Почвы – глина. Сверху до глубины 4–5 вершков она имеет светло-серый цвет, а потом на глубину 2 ½ аршина идет обыкновенная хорошая кирпичная красновато-бурая глина...»[126]

   Подобное описание почв заводчиком встречается крайне редко. Статистики тогда нередко отмечали, что кирпичные заводчики не проводят предварительной разведки залежей глины и экономичности ее добычи, что влияет на их доходы и обороты. Может, потому Якунчиков и удержался, что сумел просчитать богатство окрестных почв.

   Черемушкинский завод выдержал испытание временем. В советское время его сушильные сараи занимали в длину 33 км. Обжиг проводился в гофмановских печах, отапливаемых торфом. В 1976 г. он отметил свое 100-летие. Сейчас в связи с жилищным строительством вокруг завода производство кирпича свернуто и демонтировано. Остался только один керамический цех. На местных глинах теперь встали жилые кварталы. А издалека возить их накладно. Да и не найти уж таких.

   Для полноты картины стоило бы назвать и еще несколько мелких заводиков, которые действовали в разное время, подчас недолго, или останавливались на время, и выпускали кирпич, как правило, только для нужд поместья.

   Воронцово. На участке в 1 десятину, арендованном на 12 лет у сельского общества под постройку завода и выборку глины, в январе 1872 г. поставил небольшой кирпичный заводик крестьянин Калужской губернии Иван Сундуков. Через три с лишним года он продал завод крестьянину Калужской губернии Корнею Иванову Сысоеву. Арендная цена за землю с 1 января была назначена 40 руб. в год. Эту же цену Сысоев платил и в 1882 г.[127], хотя арендовал уже 3 десятины. Кирпича, правда, производили всего 200 тыс. штук в год. Расширить завод он, как видно, не успел – через два года владелицей завода записана уже его вдова, Ульяна Ильина Сысоева. В 1889 г. при с. Воронцове отмечено два кирпичных завода: один – Василия Александровича Строганова, о другом скажу позже. Вероятно, Строганов приобрел завод у Сысоевой. У него уже стояла одна гофмановская печь для обжига кирпичей. Эта иностранная новинка ставилась пока не всеми заводчиками. Завод Строганова к 1899 г. перешел во владение Василия Акимовича Кириллова (заведовал Петр Иванович Шквалов, работали 60 мужчин и 2 женщины) и действовал до Первой мировой войны. В 1924 г. завод быв. Кириллова не работал[128].

   Богородское-Воронино. Владелец имения надворный советник Василий Григорьевич Пустошкин в 1853 г. на небольшом заводике, где стояло всего 4 сарая, 8 станков и 1 печь, силами 12 рабочих выпускал в год 170 тыс. штук. В 1861 г. этот завод был арендован мещанином Бодровым и держался еще несколько лет (упоминается в 1880-х гг.).

   Троицкое, что на Теплых Станах. Селом Троицким и деревней Верхние Теплые Станы штаб-ротмистр Устинов Михаил Григорьевич владел уже в 1852 г.; по владельцу Троицкое некоторое время называлось Устиново. Завод штаб-ротмистр поставил в 1862 г. в имении, практически для внутренних нужд. В 1871 г. на его заводе 15 рабочих производили 350 тыс. штук кирпича, используя 8 сараев, 10 станков, 2 печи.

   Коньково. Завод существовал уже в 1861 г., судя по упомянутой выше книге «О кирпиче...», где он назван как завод «Фескина (иначе завод Конькова)». Заводские строения отмечены в Конькове и в 1871 г., когда землю (более 127 десятин, уже с заводом) тогдашняя владелица, жена генерал-майора Варвара Николаевна Аделунг, продала крестьянину Московской губернии Т.Я. Кургашкину, который перепродал это владение 20 августа 1873 г. Петру и Николаю Алексеевичам Ирошниковым. В 1873 г. имение было куплено кандидатом коммерции В.Н. Лигда, после чего о заводе не стало слышно.

   Сергиевское-Коньково. Стоял заводик и по другую сторону Калужского тракта, владел им мещанин Петр Степанович Нежнов, а с 1873 г. – почетный гражданин Алексей Ильич Попов.

   Ясенево. По состоянию на июнь 1882 г. завод на собственной земле имела жена генерала от инфантерии Марья Сергеевна Бутурлина[129]. Многие годы она сама занималась производством, одновременно держала и управляющего Алексея Афанасьевича Чубаленкова. Завод выпускал всего по 100 тыс. штук в год – для собственных нужд, свой кирпич всегда был нужен. Но дело не расширялось, за дальностью от Москвы это было невыгодно.

   Котляково. В 1873 г. держал здесь кирпичный завод коллежский асессор Павел Михайлович Свешников. Десять лет спустя там же упоминался завод московского 1-й гильдии купца Спиридона Егорова Логунова[130]. Купив 42 десятины земли, он поставил машинный кирпичный завод в 4 верстах от Серпуховского шоссе, поблизости от станции Царицыно. Позже он стал пользоваться ею для отправки кирпичей вагонами в Москву. И хоть изготовление было ручное, кирпича выпускали немало – 5 млн шт. В 1889 г. на его заводе стояло уже две гофмановских печи, а значился он при станции Царицыно.

   В 1900-х гг. ненадолго появлялись заводы в Бирюлеве (владелец – Шенин Иван Григорьевич) и в Шаболове (Московское общество «Кирпичный завод», 182 рабочих).

   С 1900 г. до Первой мировой войны в Покровских выселках работал завод Александра Петровича Верховского, где трудилось 150 рабочих. Этот завод (№ 24, вблизи поселка Ленино) работал и в 1924 г.[131]

Зюзинские заводы

   В селе Зюзине кирпичные заводы стали появляться в конце XIX в., когда угасавшие дворянские семейства начали продавать свои не приносящие дохода поместья оборотистым деловым людям. Земли тогда нередко переходили из рук в руки. Ведь не каждый мог поставить производство и не прогореть.

   Вот и земли при селе Зюзине к 1917 г. перешли к владельцам, которые уже не один год держали кирпичные заводы. Судя по окладным листам по государственному земельному налогу с селений Московской губернии (интереснейшим, кстати, документам, позволившим мне сейчас, спустя столько лет, устанавливать, кто, чем и в какие годы владел) на момент 1917 г. в Зюзине тогда было три основных владельца земель[132].

   Имением (160 дес. 1712 кв. саж.) владели в равных частях наследники московского купца Дмитрия Андреевича Романова – его сыновья: московский купец Петр Дмитриевич и личный почетный гражданин Николай Дмитриевич Романовы. Статский советник инженер путей сообщения Владимир Николаевич Лазарев-Станищев имел 70 дес. при селе Зюзине, титулярный советник Иван Иванович Житницкий – 80 дес. 916 кв. саж.

   Московский купец Дмитрий Андреевич Романов еще в октябре 1888 г. приобрел у московского 1-й гильдии купца А.И. Василькова 39 дес. 600 кв. сажен при Зюзине (на землях деревни Волхонки в одной версте от Серпуховского шоссе). Через год Романов поставил на этой земле кирпичный завод. Позже он проложил к нему частную дорогу, упоминавшуюся многие годы спустя в путеводителях как шоссе Романова[133]. А дорога та была вымощена кирпичом, который уцелел до 60-х гг. следующего века. В марте 1896 г. Романов купил у Василькова и все зюзинское имение с усадьбой. В марте 1901 г. Дмитрий Андреевич умер, и завод перешел к его наследникам Петру и Николаю. А старший, Петр Дмитриевич, унаследовал и отцовское дело: с 1906 г. он стал московским 2-й гильдии купцом и торговал строительным материалом там же, где и отец, – в доме у церкви Святой Троицы на Арбате. И в Москве жил в том же доме на Пречистенке.

   На соседнем с романовским заводом поле приобрел одну десятину глинистой земли купец Федор Иванович Турбин. Но денег ему хватило лишь на постройку административного здания и навесов, под которыми в летнее время несколько десятков рабочих обжигали кирпич. В одном из документов 1889 г. значилось, что его завод «находился в поле, рядом с таковым же Романова, окружен полями и трудится здесь до 20 взрослых мужчин, при этом вся вода привозная». Но Турбину, вероятно, не удалось заработать на расширение дела, позднее его завод ни в одном из отчетов не упоминается.

   Весной 1898 г. у Д.А. Романова появились новые соседи. К югу от с. Зюзина располагалась Емельяновская пустошь, в которую входили заросшие мелким лесом земли сельца Маркова и половины сельца Кленина, крошечных селений Зюзинского прихода (без крестьян). Пустошью этой некоторое время назад владел Васильков, а теперь он перепродал ее – как совладельцам – титулярному советнику Александру Ивановичу Антоновичу и коллежскому секретарю Ивану Ивановичу Житницкому. На территории сельца Маркова сохранились строения небольшого кирпичного завода от прежних – еще до Василькова – хозяев. Новые владельцы сразу же запустили завод. А в январе 1901 г. они разделили приобретение[134]. А.И. Антонович стал единственным хозяином кирпичного завода и участка в 70 десятин при сельце Маркове. А остальное – 96 дес. 2201 кв. саж. при сельцах Маркове и Кленине – досталось И.И. Житницкому.

   Кирпичный завод начала XX в.



   Добыча глины для кирпичного завода



   Завод Антоновича значился в документах «при с. Зюзине». К 1909 г. он уже остановился, и его приобрел Владимир Николаевич Лазарев-Станищев (род. 1853)[135]. Это был представитель восемнадцатого колена древнего рода, основатель которого Филипп, «муж честен», выехал из Цесарской земли к великому князю Ивану Калите и был пожалован вотчинами в Юрьев-Польском уезде. Особыми заслугами перед страной никто из его предков не отличился: суздальские городовые дворяне, стряпчие, стольники, подполковник, капитан, лейтенант... Все они, как заведено у младших сыновей родовитых фамилий, были военными и служили вплоть до отставки за старостью лет. Отец Владимира Николаевича, лейтенант Николай Семенович, дослужился до коллежского советника. Потомственная воинственная напористость свойственна была, как видно, и Владимиру Николаевичу – иначе не завел бы он кирпичный завод. Ведь предпринимательством в те годы, как правило, занимались купцы или выходцы из крестьян, оборотистостью сумевшие сколотить состояние. В.Н. Лазалев-Станищев сразу же пустил завод, и хоть работало там всего 50 рабочих, завод стабильно функционировал до 1917 г.

   А Дмитрий Андреевич Романов построил еще один завод – при Верхних Котлах – и сделал его крупным предприятием (такими считались заводы, где работало 200 и более рабочих). В 1899 г. на его Верхнекотельском заводе работало 200 мужчин, а на Зюзинском – 565 мужчин и 15 женщин. Наследники Дмитрия Андреевича – сыновья Петр и Николай – с двумя заводами не справились: в 1906 г. завод в Верхних Котлах остановился; Зюзинский же работал до 1917 г.

   При селе Зюзине был записан еще один кирпичный завод – Федора Ивановича Афремова, московского купца и заводчика, имевшего на Калужской заставе дрожжевой завод. Приобрел он его 14 декабря 1906 г. с торгов по закладной в сумме 98 051 руб. 18 коп., с процентами. Это было недвижимое имение в 73 дес. 2180 кв. саж. с правом выезда и выхода из этой земли на Калужское и Якунчиковское шоссе, принадлежавшее Московскому обществу кирпичных заводов под названием «Ясное», которое значилось при сельце Шаболове.

   Когда-то это была часть зюзинской дачи в верховье речки Котелки – деревня Новоселки, которую в 1780 г. купил князь А.В. Урусов у князя П.А. Прозоровского. К тому времени братья Петр и Дмитрий Александровичи Прозоровские разделили между собой прежнюю зюзинскую дачу, размежевав ее предварительно на два участка. Деревня Новоселки, стоявшая на левом берегу Котелки, примыкала к сельцу Шаболову, также принадлежавшему Петру Александровичу Прозоровскому. Князь Урусов приобрел одновременно и Шаболово. И с тех пор эти – прежде зюзинские – земли значились шаболовскими.

   Владелица Шаболова Екатерина Николаевна Ржевская, жена действительного статского советника, распродала земли пустоши Новоселки разным владельцам. 6 октября 1888 г. она продала по купчей крепости за 24 000 руб. московскому купцу Петру Николаевичу Туманову 60 десятин[136] по Кривому оврагу, прилегающие с запада к земле сельца Воронцова, а с юга ограниченные Старостиным оврагом. Туманов построил там кирпичный завод, который стал известен как завод при селе Воронцове. Как владелец кирпичного завода, он был включен в список владельцев Московского уезда, имеющих право участвовать в выборе главы Московского уездного земского собрания на трехлетие 1894–1897 гг.[137] В 1899 г. на его заводе работало 245 мужчин и 8 женщин[138], в 1904 г. рабочих было уже меньше – 162[139]. Просуществовал этот завод до 1907 г.

   Другой участок, в 24 дес. 1680 кв. саж., по левому берегу речки Котелки, где прежде стояла деревня Новоселки, Е.Н. Ржевская на следующий день (7 октября 1888 г.) продала потомственному почетному гражданину Льву Ивановичу Катуару за 10 420 руб.[140] На следующий год он пожертвовал часть означенных земель по берегу Котелки на Шаболовскую больницу. К финансированию этой больницы примкнули все окрестные заводчики, в том числе Якунчиков, Туманов, Шмидт, Ульянинов и др., всего на 16 коек[141].

   Третий участок пустоши Новоселки в 73 дес. 2180 кв. сажен, расположенный между владением Туманова (вдоль Старостина оврага) и надельной землей крестьян села Зюзина, был продан уже наследниками господ Ржевских, которые предоставили право выезда и выхода из этой земли на Калужское и Якунчиковское шоссе. Покупателями стало Московское общество кирпичных заводов, а их имение стало известно под названием «Ясное»[142]. В 1898 г. на эту землю землемером был составлен план в границах: с землей дачи пустоши Новоселок (владение Туманова), землей наследников г-жи Ржевской, надельной землей крестьян деревни Шаболовки, наделом крестьян села Зюзина, церковной землей села Зюзина, вторично землей крестьян села Зюзина, землей пустоши Боташовой и надельной землей деревни Деревлевой.

   Московское общество кирпичных заводов построило в имении все необходимые строения для проживания рабочих и производства. Здесь были 49 кирпичных сараев, один каменный трехэтажный корпус с кольцевой печью в 28 камер, каждая на 11 тыс. кирпичей, один каменный трехэтажный корпус, в нижнем этаже которого находилось помещение для кирпичной машины, один корпус с кольцевой печью в 20 камер вместимостью каждая в 15 тыс. кирпичей, две кирпичные дымовые трубы, строения для различных цехов и сложнейшее оборудование для них, и даже электрическое освещение по всему заводу и конторе от динамо-машины 1888 г. Судя по описанию, завод был оборудован по последнему слову тогдашней техники. В 1904 г. на заводе в Ясном трудилось 182 человека[143]. Но как видно, расходы Общества превысили доходы, Общество не смогло расплатиться с долгами, и имение пошло в уплату кредиторам. Московский купец Федор Иванович Афремов приобрел это недвижимое имение на торгах в декабре 1906 г. В течение 1907 г. завод бездействовал, поверенный купца обратился в управу с ходатайством о снижении земских сборов[144]. Завод начал работать только с 1908 г., трудилось здесь всего 100 человек[145], но предприятие продержалось до 1917 г., и земли Афремова – 68 дес. 740 кв. саж. – по-прежнему значились при дер. Шаболове[146].

   Кирпичные заводы и каменное строительство в деревянной Москве одной из главных целей имело борьбу с пожарами, сохранение города. Ведь для этого в государстве не только развивали кирпичное производство, но и создавали пожарные команды. Согласно указу Елизаветы Петровны от 2 июня 1752 г. в Москве, а позже и в некоторых подмосковных селах при ведомствах или управах создавались пожарные ячейки с большими заливными трубами, бочками и прочим нужным оборудованием. Над ними было велено «от солнечного зноя и чрезвычайных дождей устроить навесы; лошадей казенных с людьми содержать тут же в обывательских домах, с зачетом за постой, т. е. приравнять их постой в домах к постою войск». При таких ячейках создавались и уличные пожарные команды жителей. Действовали они, как правило, при возникновении пожара в распоряжении полиции.



   Вот они – бравые молодцы, деды сегодняшних бабушек. 1905 г. Добровольная пожарная команда села Зюзина на сборах у сельской пожарной ячейки. В пожарном сарае хранилось все оборудование, необходимое для тушения пожара. Фото из коллекции автора



   Общаясь со старожилами Зюзина, я нашла этому неожиданное подтверждение. В домашнем альбоме одной из семей Зюзина обнаружилась редчайшая фотография. На ней – такая пожарная команда из жителей села в 1905 г., созданная заводчиком Романовым для охраны от пожаров и села, и трех кирпичных заводов, стоявших близ села в начале XIX в. Ведь на заводе Афремова было две гофмановских печи и две трубы, на заводе Лазарева-Станищева, находившемся рядом с лесом, – две печи и одна труба, на заводе Романова – одна печь и одна труба. Столько опасности из-за огня!

   Все три зюзинских завода – Романова, Лазарева-Станищева и Афремова – не ожили после 1917 г. Они постепенно разваливались и были распроданы в конце концов к 1927 г. с торгов на слом[147].

   Завод Романова располагался близ разъезда Коломенское (у нынешней станции метро Варшавская). Эту территорию в начале 1927 г. получил жилищно-строительный кооператив служащих Рязанско-Уральской железной дороги «Стрелка». Кооператив стал торопить проведение торгов, чтобы освободить территорию и получить право на тот материал (кирпич, кирпичный щебень), который можно получить при разборке разрушающихся строений. Крестьяне все последние годы рыли землю на территории всех заводов, добывая уже занесенные почвой кирпичи фундаментов, собирая кирпичный щебень. С нескольких заходов все распродали и на слом крестьянам, и кооперативу «Стрелка». И только один каменный дом с двумя крыльцами ЖСК «Стрелка» купил для жилья.

   На заводе Лазарева-Станищева, расположенном у леса, тоже осталось одно здание, предназначенное для жилья: деревянный дом с каменным полуподвалом и с надстройкой такого же размера, как и первый этаж, с каменными лестничными клетками, на обоих этажах по четыре комнаты. Этот дом, переданный сельскохозяйственной артели, отремонтировали и заселили. Он стоял все годы, пока существовало село Зюзино, обрастал пристройками и был известен как хутор.

Начальное обучение детей

   «1871 года Апреля 19 дня мы нижеподписавшиеся Московского уезда Зюзинской Волости крестьянская жена села Зюзина Авдотья Яковлева Седова и Волостной Писарь Зюзинской Волости Дмитрий Иванов Борисов сделали сей договор по обоюдному согласию в следующемъ: 1. Я Авдотья Седова отдала своего родного сына Алексея Тимофеева 13 лет мало умеющего грамоте для обучения лучшего письмоводства счетоводства чтения и других писарских практическихъ занятий на практику к Волостному Писарю Борисову сроком на три года. 2. А я Борисов взял к себе сына Седовой для обучения писарской должности если сын ее Алексей будет способен с тем чтобы мать его Авдотья Седова обязана содержать его на своем иждивении одежды и обуви и от меня Борисова в течение трех летъ требовать ничего не должны. Обучение должен я Борисов дать бесплатно. 3. Я Седова по обучении моего сына Алексея брать от Борисова не должна без его на то согласия а в противном случае Седова обязана уплатить Борисову за обучение сумму пятьдесят руб. серебром без суда и прекословия. 4. Я Борисов если буду служить в Зюзинской волости то не должен отказывать в обучении ее сыну но если я Борисов уволюсь из Зюзина в другую волость, то Седова если я пожелаю взять сына ее Алексея не должна задерживать, а если не согласится отпустить то согласно 3 пункта сего условия обязана выплатить за обучение. Если уволюсь и не поступлю несколько времени на должность, то Алексей должен находиться у матери и должен ждать моего места в другой волости. Алексей должен находиться на харчах Борисова бесплатно, а одежда и другие вещи должна исправлять Седова. 5. Я Седова предоставляю право Борисову поступать с Алексеем отеческим образом и волен он, если виноват будет сын, наказать его отечески, не причиняя вред здоровью. 6. По истечении трехлетнего срока должен Борисов или дать место, т. е. приискать, или положить жалованье сыну по возможности если будет годен сын Алексей и во всем как он Борисов пожелает устроить сына спорить не буду я. 7. А я Борисов должен о сыне ее Алексее иметь отеческое попечение и устроить к улучшению сына ее Седовой. Условие сие с обеих сторон выполнить свято в чем и подписуемся. При этом дополняется, что в случае смерти меня Борисова или Алексея то условие само собою уничтожается, но смертью Авдотьи Седовой условие сие не нарушается...»[148]

   Договор на двух страницах подробно оговаривал все права и обязательства обеих сторон: писаря и матери с сыном. Ведь мать отдавала мальчика на «отеческое попечение» писаря на целых три года бесплатного обучения, по прошествии которых писарь обязывался или взять ученика на жалованье, или приискать ему место. Мать за время обучения могла повидать своего сына на коротком свидании.

   В те годы не было в селе Зюзине школы, где дети могли бы получить необходимые познания в письме и счете. И родители отдавали своих чад в обучение мастерам. Договора заверялись волостным старшиной, поэтому сохранилось несколько экземпляров подобных договоров, относящихся к 70-м гг. XIX в. Чему тогда обучались мальчики Зюзинской волости? Форейторской езде, токарному по дереву мастерству, сапожному и медному мастерству.

   Частные училища были в ближайших селах – Сергиевском-Конькове (с 1859 г.) и Верхних Котлах (с 1869 г.); но все равно это было далеко, добираться неудобно, потому и учеников там было немного. В 1873 г. в Московском уезде начали открываться земские народные училища, и сельские общества предлагали свою помощь в их содержании. Зюзинское сельское общество тоже подало в Московскую уездную земскую управу (М.У.З.У.) свое решение об открытии в селе начального народного училища – «приговор... составленный 12 августа, в коем крестьяне, ходатайствуя об открытии начального народного училища, обязываются в течение трех лет нанимать под училище помещение, а для учителя квартиру, отапливать оные и содержать сторожа». Под училище и квартиру для учителя общество предложило дом зюзинского крестьянина Максима Иванова Заварзина. По заключению М.У.З.У., без существенного ремонта занятия в нем начинать было нельзя. С ремонтом поспешили, и 14 августа 1875 г. Управа постановила открыть в Зюзине земское начальное народное училище. Но через несколько месяцев в одной из комнат обвалился потолок. В училище было холодно, как и в квартире учителя, расположенной в пристройке, которую так и не обшили тесом. С трудом прозанимались в училище еще один учебный год. Другого дома для училища в Зюзине не нашлось. И в 1877 г. его перенесли в дер. Чертанову, где крестьянин Широков предоставил для училища второй этаж своего дома (тоже отремонтировав его).

   План Чертановского земского училища. 1896 г.



   Обучение грамоте. Древнерусская миниатюра



   На первый этаж Широков пускал постояльцев. По сохранившемуся плану Чертановского училища можно представить, где проходили занятия сельских ребятишек. Самая большая комната на этаже, угловая с пятью окнами на юг и на восток – учебная комната. В ней три ряда столов. В середине размещался 1-й класс, а по бокам – 2-й и 3-й классы. За стенкой – раздевалка, немного меньше учебной комнаты, где, судя по плану, дети не только раздевались, но и могли играть. Обе эти комнаты обогревала одна печь. Комнату учителя и кухню отапливала другая печь. Из сеней две двери вели в квартиру учителя (в кухню) и в раздевалку. Посылая этот план в Московскую уездную земскую управу в 1896 г., учительница М. Семенинко сообщала, что высота помещений – 4 аршина, «стены и потолок стали очень темны и требуют окраски их в белый цвет. Это необходимо ввиду плохого освещения училища»[149]. В Чертановскую школу ходили дети и из Зюзина, и из деревни Котляковой.

   Вновь училище в Зюзине открылось только в начале 1894 г., со второго полугодия учебного года. Непритязательный скуповатый отчет инспектора народных училищ К.К. Кноблоха читается сейчас как чеховский рассказ про Ваньку Жукова.

   «Зюзинское земское сельское начальное училище в с. Зюзине Зюзинской волости. Училище это еще только открылось в отчетном году. Помещается оно в наемном доме, не особенно удобном; классная комната стеснена железной печкой, которая стоит посреди ее. Законоучителем назначен священник Ирисов, а учительницей Померанцева, бывшая помощницей учительницы Семеновского училища. Учащиеся делятся на 2 отделения: младшее (13 мал. и 12 дев.) и среднее (11 мал. и 5 дев.). Из последнего ученики учились уже раньше в Семеновском училище. Учебное дело начато и ведется учительницей хорошо. В младшем отделении одни читают по букварю, правильно сливая звуки, а другие по книге Баранова (тех и других по половине). Книг для чтения было мало для всех, но потом по моему указанию они были туда посланы из Земской Управы. Счет в этом отделении доходит пока еще до 10-ти (прямой и обратный). Писать только начинают. В среднем отделении читают хорошо и с пониманием: прочитанное по-русски рассказывают, а со славянского переводят на русский язык. Под диктант пишут, а также списывают с книг, причем я просил учительницу обращать как можно больше внимания на каллиграфию, которую легче поставить сразу как следует, чем исправлять потом. Задачи в этом отделении делают на числах до 60 удовлетворительно. Законоучитель только начал свои занятия, и проверять было нечего».

   В том же учебном году инспектор Кноблох осмотрел и некоторые другие земские и частные училища Зюзинской волости и составил о них очень толковые отчеты. Вот, к примеру, как выглядели, с его слов, училища в Тропареве и Ясеневе, самых крупных селах волости.

   «Тропаревское, в с. Тропареве Зюзинской волости, в доме, принадлежащем земству. Осмотрено мною в первый раз. Законоучителем состоит священник Краснопольский с 1884 г., а учительницей Вознесенская, имеющая звание начальной учительницы с 1884 г., а в этом училище с 1892 г. ... Она не особенно выдается из числа заурядных, но ведет дело удовлетворительно. Учащихся в младшем отделении 14 мал. и 9 дев. Успехи учащихся средние. Читают недурно во всех отделениях, но рассказ мог бы быть лучше. В умственном счете ученики не бойки. Письмо удовлетворительно, но не у всех одинаково; в старшем отделении много еще надо сделать, чтобы довести его до надлежащего уровня...»

   «Ясеневское, в с. Ясеневе Зюзинской волости, помещение наемное, удобное. Осмотрено в первый раз. Учащие: законоучитель священник Величкин с 1877 г. и учитель Никольский с 1878 г. из учительской семинарии. Учащихся в младшем отделении 12 мал. и 11 дев., в среднем 13 мал. и 7 дев. и в старшем 10 мал. По Закону Божию пройдено по программе достаточно, и ученики отвечали хорошо. По прочим предметам успехи хороши во всех отделениях, исключая каллиграфии в старшем отделении, на что и было обращено внимание учителя. Последний хорошо знаком с методом и приемами обучения и занимается прилежно. Ученики поют».

   В конце учебного года инспектора, как правило, тоже приезжали в училища – на экзамены – и составляли отчеты. По итогам того же учебного года в Зюзинском училище отчет написал А.М. Катков, известный в волости землевладелец и общественный деятель.

   «Зюзинское училище открыто лишь со второй половины учебного года. Учительница переведена бывшая помощница Семеновского училища, всех учеников было 41. Экзамен был произведен 7 мая. Ответы учеников поражают своей толковостью по всем предметам. Успехи по Закону Божию и письменные работы прекрасны»[150].

   В сельской школе. Художник В. Маковский. 1883 г.



   К концу XIX в. начальное обучение детей Зюзинской волости проводилось в школах разного типа: в училищах Министерства народного просвещения – одноклассных или двуклассных, в земских начальных училищах (двуклассных), в церковно-приходских школах. Училища нередко возникали в несколько заходов, закрывались и снова открывались. Так было не только в Зюзине, но и в других местах. Плохо было и с посещаемостью. Детей порой вместо школы родители посылали в поле или на огород – не было привычки учиться.

   Проблема эта очень волновала образовавшееся в 1865 г. земство, которое не только вело статистический учет и инспектировало имеющиеся училища, но и искало способы открывать все новые и новые земские училища. Для этого привлекались средства сельских обществ и владельцев поместьев, фабрик и заводов.

   До 1871 г. уездное земство ограничивалось только тем, что выделяло вспомоществование частным лицам, содержащим училища, выдавая по 90 руб. в год тем училищам, в которых числилось от 15 до 25 учеников, и по 115 руб. тем, в которых было более 25 учеников. В Зюзинской волости было уже шесть таких училищ. Все они располагались в домах священников, которые были и преподавателями в них.

   Раньше всех, в ноябре 1850 г.[151], возникло Сергиевско-Коньковское сельское приходское училище в доме священника Зерченинова для детей прихожан (о. Зерченинов, учащихся – 27 мальчиков и 2 девочки). В 1862 г. открылось Киёво-Качаловское (о. Крылов, учащихся – 19 мал. и 1 дев.). Несколько позже, в 1868 г., появились еще три приходских училища: в январе – Ясеневское (о. Боголепов, учащихся – 29 мал. и 6 дев.) и Троицко-Теплостанское (о. Смирнов, учащихся – 33 мал. и 4 дев.), а в октябре – Тропаревское (о. Смирнов, учащихся – 19 мал.).

   В сессию 1871 г. Земское собрание, «признав существовавшие в то время школы не удовлетворяющими современным требованиям педагогики и потому не достигающими желательных результатов, пришло к убеждению, что для правильной постановки учебного дела необходимо устройство земских училищ, снабженных удобными помещениями, учебными пособиями, а главное учителями, занятыми исключительно преподаванием». После этого решения постепенно стали появляться все новые и новые земские школы. Назывались они начальными народными училищами. В начале учебного 1873/74 г. в числе первых пяти в уезде открылось училище в селе Ясеневе Зюзинской волости. Ясеневское сельское общество обязалось уплачивать на содержание училища 100 руб. в год начиная с 1 августа 1874 г., а помещица М.С. Бутурлина на время уступила под училище отдельный флигель. Со следующего учебного года под училище наняли дом у крестьянина Монахова на шесть лет с платой по 150 руб. в год.

   Другие сельские общества через год тоже изъявили желание оказать земству помощь в содержании училища постоянными пожертвованиями. Приговоры об этом сельских обществ поступили из с. Сергиевского-Конькова и деревень Деревлевой и Дальней Беляевой. Здесь общество и несколько частных лиц обязались уплачивать ежегодно по 159 руб. в течение трех лет. По получении такого приговора Управа наняла помещение в доме священника о. Зерченинова, в котором и прежде помещалось училище, за 150 руб. в год с отоплением и сторожем. Кроме того, о. Зерченинову было выдано единовременно 50 руб. на приспособление помещения для школы. Потом прислали и учительницу. Училище в Сергиевском от Московского уездного земства было открыто в сентябре 1874 г.[152]

   К концу XIX в. рост числа училищ в волости стал стабильным. В 1899 г. тут значились Зюзинское, Чертановское, Ясеневское, Тропаревское, Усковское, Битцевское училища. В 1904 г. прибавилось Троицко-Черемушковское, а в 1914 г. – Румянцевское.

   В 1908 г. появилось двуклассное училище Министерства народного просвещения на железнодорожной станции Бирюлево Павелецкой ветки Московско-Рязанско-Уральской железной дороги, которая открылась в 1900 г. Позже это училище стало железнодорожным, единственным профессиональным учебным заведением в волости.

   По статистическим данным, опубликованным в 1881 г., можно судить, что среди сел и деревень Зюзинской волости показатель грамотности был самым высоким в с. Ясеневе – 26% (на 730 жителей 191 грамотный). Чуть ниже – 25,5% – в с. Зюзине (на 416 крестьян 106 грамотных, вместе с учащимися, в том числе 92 мужчины). Еще ниже этот показатель был в других селениях: 23% – в д. Деревлевой и в д. Анниной; 20% – в Верхних Котлах (в обеих частях); 17% – в Конькове; 16% – в с. Покровском-Городне вместе с выселками и д. Румянцевой, 15% – в с. Тропареве и д. Котляковой.

   В марте 1896 г. у зюзинского имения появился новый владелец – купец Дмитрий Андреевич Романов[153]. Он способствовал земству в строительстве нового здания для Зюзинского земского народного училища, в котором дети стали заниматься в учебном 1897/98 г. А в ноябре того же 1897 г. уездное Земское собрание выбрало Д.А. Романова на три года в попечители Зюзинского училища[154]. Романов угощал ребят по праздникам чаем и сахаром, купил для школы фисгармонию[155]. На следующее трехлетие попечителем училища избрали его сына Петра Дмитриевича Романова.

   Петр Дмитриевич сменил отца в деятельности попечителя еще при его жизни (Д.А. Романов умер в марте 1901 г.) и оставался в этой роли до октябрьских событий 1917 г. На его деньги ежегодно приобретались книги для раздачи в день экзаменов ученикам старшего отделения, а младшим – рубашки и кофточки, устраивались елки и детские спектакли. Так в докладе М.У.З.У. № 9 по народному образованию за 1903 г. сообщалось:

   «В Зюзинском училище от попечителя школы П.Д. Романова в день экзамена все дети получили по коробке конфет, ученикам же старшего отделения были розданы молитвенники, рубашки, шелковые платки, а лучшие из них, кроме того, были награждены книгами известных русских писателей»[156]. В ведомости при этом отчете, кроме попечителя П.Д. Романова, названы учителя: законоучитель Николай Алексеевич Беляев, 1-я учительница Лидия Николаевна Раздеришина (от Московского испытательного комитета), 2-я учительница Бессонова Мария Петровна (от Филаретовского училища).

   Кстати, Лидия Николаевна впоследствии стала Никольской, выйдя замуж за учителя Василия Ивановича Никольского, и работала в Зюзинской школе до марта 1930 г., когда была уволена в связи с присылкой нового директора. Как написано в ее заявлении с просьбой оставить ее школьной работницей, она 40 лет работала учительницей, из них 32 – в должности заведующей Зюзинской школы, а в 1906 г. организовала Зюзинскую районную библиотеку[157]. Хочу отметить, что, судя по документам, Лидия Николаевна работала учительницей с 1885 г.[158], т. е. даже 45 лет.

   В 1908 г. П.Д. Романов выделял 5 руб. 50 коп. на наглядные пособия и 30 руб. на устройство Народной библиотеки при училище. В ученической библиотеке в том году было 413 книг, и ею активно пользовались и дети, и даже взрослые[159]. Сельское общество просило открыть народную библиотеку и пожертвовало для этого небольшую сумму, которая поступила в кассу Управы.



   Ученики Зюзинской школы с учительницей. 1947 г. Фото из коллекции автора



   Дети всех классов Зюзинской школы собрались на занятия 14 сентября 1942 г. Фото из коллекции автора



   Кстати, в этом году и в других училищах Зюзинской волости уже были ученические библиотеки: Коньковском (418 книг), Покровском-Выселки (517 книг), Румянцевском (405 книг), Троицко-Черемушковском (310 книг), Тропаревском (447 книг), Чертановском (251 книга), Ясеневском (933 книги).

   Интересен адрес школы в одной из ведомостей, представленных Управой Земскому собранию: «за Серпуховскую заставу по Якунчиковскому проезду 7 верст».

   Якунчиковский проезд – частная дорога, проложенная владельцем кирпичного завода Якунчиковым от Москвы через Троицкое-Черемушки, где у него был завод, через Черемушки (Знаменское), где он владел имением; через деревню Шаболовку, где в те годы уже была земская лечебница, в которую заводчик вложил немало средств; до села Зюзина, бывшее тогда центром волости. Деревянная школа, построенная в 1897 г., сохранилась и после революции, и долго еще учились в ней зюзинские ученики, хотя позже была уже построена рядом и каменная. В альбомах старожилов сохранилось немало памятных фотографий из школьной жизни XX в.

   Традиция назначать попечителя над конкретным земским училищем из желающих владельцев имений, на территории которых располагалось училище, возникшая в конце XIX в., постепенно укрепилась, и в начале XX в. на территории уездов, в том числе и в Московском уезде, возникла система сельских попечительств. В Зюзинском волостном сельском попечительстве в 1912 г. было 124 члена[160]. Из их годовых и вступительных взносов складывался основной приход попечительства. Другими источниками для пособий являлись пожертвования, прибыли от концертов и спектаклей, кружечный сбор и проценты с капиталов. В 1916 г. председателем Зюзинского попечительства был утвержден князь Владимир Петрович Трубецкой, а товарищем председателя – Ольга Николаевна Якунчикова, супруга владельца Черемушек[161]. Организация приварков (школьных завтраков) вызвала впоследствии создание школьно-приварочных комиссий при школах, которые нередко становились центром родительской и сельской общественности и решали не только проблемы питания, но и библиотек, и внешкольного досуга.

Земское лечебное дело

   На высоком пригорке у шумного перекрестка Севастопольского и Нахимовского проспектов стоят две сосны. Единственные сохранившиеся от большого парка, окружавшего Шаболовскую земскую больницу и тянувшегося от Зюзинской дороги по высокому берегу к речке Котловке. Более ста лет назад посадили их здесь. И живы еще старожилы села Зюзина, которые помнят, что стояли сосны близ дороги у приемного покоя и под ними собирались сельчане, пришедшие на прием в амбулаторию. Были в больнице и родильный дом, и хирургический корпус, и инфекционный барак.

   Место, где разместилась Шаболовская больница, входило в зюзинскую вотчину с 1684 г., когда она была пожалована боярину и дворецкому князю Василию Федоровичу Одоевскому. Имение пересекала речка Котелка. И на левом ее берегу находилась пустошь Старая Шабенцова[162]. (Кстати, Шабенцово – старинное название Шаболова.) После 1687 г., когда дача находилась во владении боярина Бориса Ивановича Прозоровского, он поселил на пустоши за речкой Котелкой у дороги на Черемушки несколько семей крестьян в трех дворах. Так возникла деревня Новоселки[163]. Она соседствовала с деревней Шаболовкой. Через сто лет последний владелец из князей Прозоровских, размежевав по речке имение на два участка, продал земли с Новоселками тогдашней владелице деревни Шаболовки княгине Анне Андреевне, жене генерала князя Александра Васильевича Урусова[164]. Еще полвека спустя эта часть зюзинской дачи уже называлась сельцом Шаболовым, хотя по-прежнему входила в Зюзинский приход. И крестьяне, жившие на этих землях, венчались и крестились в зюзинской церкви, хотя еще несколько десятков лет записывались за деревней Новоселками. Позже, по возникновении Шаболовской больницы, все ее сотрудники и обслуга, постоянно проживавшие при ней, тоже входили в Зюзинский приход. Кстати сказать, настоящая деревня Шаболовка, стоявшая в стороне от господского сельца Шаболова, у большого пруда, который и сейчас жив и находится среди домов улицы Кржижановского, относилась к Никольскому приходу, и ее жителей крестили и отпевали в церкви Николая Чудотворца в селе Верхние Котлы[165].

   В России сеть сельских амбулаторий и больниц стала создаваться лишь после возникновения земства, да и то не сразу. До этого сельские жители, составлявшие тогда свыше 90% населения России, не имели организованной медицинской помощи[166]. В XIX в. стали возникать фабричные заведения на территории уездов. Крупные заводы нередко оказывали медицинскую помощь не только своим рабочим, но и больным из ближайших селений, для чего учреждали амбулаторию или больничку. В Зюзинской волости имелось несколько таких фабрично-заводских больниц. В больнице при фабрике Даниловской мануфактуры работали 2 врача. В больнице при кирпичном заводе коммерции советника В.И. Якунчикова в Троицком-Черемушках на 14 кроватей был один врач. К 1915 г. в этой больнице появился еще и фельдшер. Ближайшая аптека (частная) была только на станции Царицыно.

   Московский уезд начиная с 1869 г. разделился на четыре земских медицинских участка. В трех из них находились лечебницы, а при них – врачи с медперсоналом. В четвертом был устроен фельдшерский пункт, который посещал врач из Москвы.

   Зюзинская волость вместе с Троице-Голенищевской, Хорошевской и несколькими селениями Всесвятской волости входила тогда в четвертый – Сетунский участок. Фельдшерский пункт находился в деревне Большая Сетунь, что было далеко и неудобно для жителей такой большой территории, особенно во время эпидемий. Постепенно земцы приняли программу создания сети земских лечебниц. В 1876 г. был учрежден врачебный совет при уездной Земской управе, который способствовал открытию новых лечебниц. А в 1884 г. уезд разделили уже на шесть земских медицинских участков.

   Один из них получил название Коньковский, т. к. врачебный пункт с лечебницей разместили в селе Конькове Зюзинской волости. Сначала в нанятом доме был открыт приемный покой для приходящих больных. И число посещений ежедневно возрастало. Но построить здание для лечебницы не удалось – в ссуде Управе было отказано. Тогда Управа арендовала для лечебницы на три года с оплатой 300 руб. в год дачу г-на В.П. Безобразова, состоявшую из дома и флигеля. Их надо было ремонтировать и приспособить для помещения лечебницы. Дача находилась в полуверсте от села, что делало ее удобной для жителей соседних населенных мест, которые могли добраться до нее по Серпуховской дороге. В доме разместили квартиры и общую кухню для врача и для всего персонала, а флигель оборудовали собственно под лечебницу. В его восточной половине расположили две комнаты для больных на 4–5 коек и одну для сиделки, а в западной – амбулаторию, приемную врача и аптеку. Размеры всего здания были весьма скромны: длина 15 аршин, ширина 4 аршина. Поэтому потребовалось построить новое помещение из глино-соломенного кирпича для бани и прачечной, где можно было делать и ванны для вновь поступающих больных[167].

   Помещение было столь плохо, мало и неудобно, что уже в октябре 1888 г. уездное Земское собрание решило строить новую лечебницу, ассигновав на это 10 тыс. руб. При определении места для будущей больницы приняли во внимание, что Подольский уезд, жителей которого обслуживала Коньковская лечебница, отказался принять участие в содержании будущей больницы. Поэтому лечебница должна быть устроена только для жителей Московского уезда и перенесена на новое место – ближе к центру обслуживаемого участка. Сначала врач Н.Д. Соколов вел переговоры с владельцем села Воронцова М.Г. Сушкиным[168]. Но к весне 1889 г. договорились строить больницу близ сельца Шаболова – по соседству с Воронцовом. Землю в размере 1 десятины 120 сажен пожертвовал тогдашний ее владелец потомственный почетный гражданин Москвы Лев Иванович Катуар, незадолго до того купивший ее у Екатерины Николаевны Ржевской. На заседании в Управе все владельцы ближайших кирпичных заводов – Якунчиков, Катуар, Туманов, Шмидт, Ульянинов, Романов и др. – поддержали это предложение, выразив желание вложить свой вклад как в строительство, так и в дальнейшее содержание 16 коек, пропорционально количеству рабочих на заводе. На постройку лечебницы 12 заводчиков сразу выделили в единовременное пособие по 3 тыс. руб. с каждого[169]. Так определилось и название будущей больницы – Шаболовская, – и ее проектируемые размеры. Дмитрий Андреевич Романов, в частности, оплачивал содержание четырех коек в лечебнице[170].

   Подрядчик, получивший с торгов право на постройку больницы, должен был, согласно плану, сдать к ноябрю 1889 г. три одноэтажных деревянных здания на каменном фундаменте, крытых железом. В них размещались лечебница, службы при ней и квартира врача. Но здания были построены вороватым подрядчиком так плохо, что ни в условленный срок, ни месяц спустя, данный на исправление огромного перечня недостатков, ни к весне следующего года комиссия здание не приняла. Подрядчик долго и безуспешно судился с Управой, здание пришлось ремонтировать с самого начала. Но амбулатория все же открылась в 1889 г. в одном крыле больничного здания. И уже в том же году число посещений увеличилось по сравнению с предыдущим годом на две с половиной тысячи.

   Это огромное количество посещений было отмечено на заседании Управы как поразительное и беспримерное для всей губернии явление. «Если уже в истекшее лето, когда госпитальная деятельность лечебницы была еще невелика, заведующий лечащий врач Н.Д. Соколов дошел, по его словам, до сильнейшего утомления, весьма близкого к потере способности работать, если не будет ему дан продолжительный отдых, то на будущий год при увеличении числа коечных больных в лечебнице справиться со всею деятельностью лечебницы одному врачу представляется совершенно невозможным; учреждение должности врача-ассистента при Шаболовской лечебнице является безусловно необходимо».

   На следующий год в лечебнице был устроен барак на 16 кроватей, разделенный на два отделения, одно из которых предназначалось для инфекционных больных. Только к 1902 г. после многолетних ремонтов и перестроек Шаболовская лечебница стала многопрофильным комплексом – одним из лучших в уезде по лечебным возможностям[171].

   В том году в лечебнице было уже два врача. На фото 1902 г. во дворе дома персонала, сидят на скамье (справа): дипломированный врач Надежда Александровна Ломакина, рядом с ней ее родная сестра Мария со своими детьми Ваней и Надей; за ней стоит ее муж, врач Шаболовской земской лечебницы Василий Николаевич Князев, слева от него третья сестра Анна Александровна Ломакина, учительница. Вскоре Надежда Александровна повенчалась с коллежским секретарем Николаем Ивановичем Ёлкиным, а в апреле 1903 г. у нее тоже родился ребенок – сын Лев, крещенный в Борисоглебской церкви села Зюзина. (Лев Николаевич Ёлкин многие годы до своей кончины жил в современном московском районе Зюзино, и фотография из его архива предоставлена его дочерью Татьяной Львовной.)

   Врачи Шаболовской лечебницы во дворе дома персонала. Фото из коллекции автора



   Сохранившееся здание хирургического корпуса Шаболовской земской лечебницы. Фото автора, 2000 г.



   Сохранившееся здание лечебного корпуса Шаболовской земской лечебницы. Фото автора, 2000 г.



   В 1903 г. в лечебнице «окончена постройка каменного хирургического барака о четырех палатах на 12 кроватей и приступлено к устройству полей орошения»[172]. Позже появился и родильный дом, и в 1914 г. в Шаболовской лечебнице, кроме 2 врачей, было уже 3 акушерки и 2 фельдшерицы.

   Шаболовская лечебница не прекратила своего существования и в советское время, по-прежнему обслуживая все соседние селения. В ней работали все те же хирургический и инфекционный бараки, роддом и, конечно, амбулатория, которая со временем стала называться поликлиникой. Зюзино росло, хотя в 1920-х гг. уже не было административным центром. При переписи, проводимой в 1930-х гг., в селе было записано 251 домовладение – больше, чем во всех окрестных деревеньках, вместе взятых. И больницу, которая издавна тянула к селу, в быту нередко называли Зюзинской. Только в начале 1960-х гг., когда столица расширила свои границы и Ленинский район, в числе многих окрестных районов Московской области, вошел в состав Москвы, больницу закрыли. Все селения посносили, и на их землях уже с 1961 г. началось массовое строительство. А в новых кварталах предусматривались новые современные поликлиники и больницы, рассчитанные на будущее население.

   Два здания бывшей больницы еще стоят на задах строящейся станции скорой помощи. И на месте снесенного больничного парка разместились ныне медицинские учреждения. Крепка традиция.

Поющее село

   Зюзинские свадьбы игрались всем селом, как одной семьей. Что, впрочем, так и было: сельчане либо имели общих предков, хоть и забытых, отдаленных многими поколениями, либо породнились, переженившись на памяти дедов-прадедов.

   Весть о сватовстве вмиг разлеталась по селу, и все знали – предстоит свадьба. Непременные девичники с песнями провожали невесту в супружескую жизнь. За свадебным столом по древнему обычаю молодых усаживали на шкуру, а девушки водили для них в горнице хороводы. Девушки же будили песнями молодых поутру после брачной ночи. А потом молодых рядили ряженые. Из конца в конец села проводили они молодых с толпой гостей и ядреными солеными частушками раззадоривали юных супругов, вдохновляя их на продолжение рода. Ряженых всегда было много. Самые заводные напяливали на себя вывернутые мехом вверх полушубки и звериные морды или какие-нибудь театральные костюмы из клуба, а то и попросту переодевались – мужчины в женщин (или наоборот) и гримировались до неузнаваемости углем и помадой. Приплясывая и горланя частушки, ряженые вели молодоженов в новую жизнь, к семейному очагу, у которого им предстояло «плодиться и размножаться». Они видны и на фотографии 1952 г.

   Забористым припевкам ряженых подпевало все село. В такие дни особенно ясно проявлялась тяга к совместному пению, жившая в селе, казалось, вечно. Всегда находились заводилы, которые и сами пели и играли, и своих сородичей умели зажечь.

   1952 г. Играют свадьбу на селе. Фото из коллекции автора



   1974 г. Свадьба Галины Дербишиной. Фото из коллекции автора



   И вот что интересно: даже тогда, когда село снесли, его жители своих обычаев не забыли. Свадьбы игрались по-прежнему. Ведь поначалу всех поселили в нескольких соседних домах, выросших на месте села. Многочисленная родня собиралась на свадьбы; после застолья все высыпали во двор, и ноги сами несли гостей по незабытым свадебным дорогам вдоль многоэтажных зданий.

   Так в 1974 г. на свадьбу 19-летней Галины Дербишиной, дочки Валентины Николаевны (урожд. Князевой), собрались и семьи братьев и сестер ее отца, и ее сестер. И снова гуляли с ряжеными, и ходили по старой зюзинской улице, уже заасфальтированной, по липовой аллее, меж старых садов, оставшихся от сельских подворий.

   Одной из первых попала ко мне фотография из альбома семьи Заварзиных. Ее сберег, датировал и записал на обороте всех, кого знал и помнил, краевед Петр Сергеевич Заварзин. На снимке – хор села Зюзина в 1918 г. В верхнем ряду четвертая слева – пожилая женщина в очках. Это руководитель хора Евгения Владимировна Воздвиженская. В этом же хоре две ее родственницы: рядом слева – Александра Дмитриевна и в нижнем ряду первая справа – Татьяна Владимировна Воздвиженские. Это были образованные женщины. До сих пор некоторые старожилы вспоминают ходившие в селе слухи, что они учились на фрейлин. Возможно, они действительно учились в Смольном институте благородных девиц, хотя это сомнительно – ведь они из духовного сословия.

   Вот список присутствующих на этой фотографии (со слов П.С. Заварзина справа налево) 1-й ряд: 1) Татьяна Владимировна Воздвиженская; 2) Александра Заварзина (мама Петра Сергеевича); 3) Мария Горбова; 4) Анна Кирилловна Гусева; 5) Мария Ивановна Альянова (из Семеновского); 6) Алексей Симагин (с велосипедом); 7) Виктор Николаевич Гусев («Рыжий»). 2-й ряд: 1) Татьяна Ивановна Князева; 2) Софья Теняева; 3) Елизавета Журина; 4) Антонина Орлова. 3-й ряд: 1) Иван Петрович Заварзин; 2) Александр Касаткин; 3) Михаил Иванович Журин; 4) Михаил Симагин; 5) Михаил Бурлаков (с мандолиной); 4-й ряд (справа налево): 1) Сергей Васильевич Панов; 2) Сергей Петрович Заварзин (отец Петра Сергеевича); 3) Михаил Васильевич Журин; 4) Егор Ильич Булкин; 5) Иван Александрович Касаткин; 6) Павел Николаевич Гусев (с гитарой); 7) Федор Иванович Заварзин; 8) Евгения Владимировна Воздвиженская (руководитель хора); 9) Александра Дмитриевна Воздвиженская; 10) Сергей Николаевич Корьёв; 11) Егор Николаевич Корьёв.

   Воздвиженские – известная фамилия в Зюзине. В конце XIX в. многие годы в Борисоглебском храме служил священник Алексей Дмитриевич Воздвиженский. Напротив церкви стоял и дом священника, который сельчане так и называли – дом Воздвиженских. В 1902 г. дом принадлежал его сыну коллежскому советнику Александру Алексеевичу Воздвиженскому[173], который кроме дома имел еще и около полутора десятин земли в Зюзине. В 1917 г. в доме Воздвиженских с небольшой усадьбой в 1 десятину 893 кв. сажени жили двоюродные сестры – Евгения Владимировна, дочь коллежского советника, и Александра Дмитриевна, дочь подполковника[174], хотя в храме служили уже другие пастыри. Евгения Владимировна руководила хором в селе и до, и после революции. А Александра Дмитриевна организовала любительский театр, который нынешние старики упрямо называют «народный». Ведь в его спектаклях играл простой народ – жители села. Многие вспоминали передаваемый из уст в уста случай, как Федор Заварзин так вошел в роль, играя Ивана Грозного, что повредился в рассудке.

   Занятия кружков шли в здании, которое построили в 1915 г. для школы, но по каким-то причинам использовали как клуб. Разгородили два класса, и получился просторный зал на 200 мест, где построили небольшую сцену. За сценой была комната для репетиций и подготовки к спектаклям. В этом же здании в комнате с отдельным входом размещалась библиотека. Позже, в эпоху массового жилищного строительства, поблизости от прежнего клуба построили кинотеатр «Одесса».



   1918 г. Хор села Зюзина, снимок у дома Петра Александровича Касаткина. Фото из коллекции автора



   1961 г. Клуб села Зюзина. Фото из коллекции автора



   1934 г. Участники колхозной самодеятельности между репетициями у правления колхоза. В центре – Алексей Иванов; крайняя слева в третьем ряду, в цветной шали на плечах и длинной юбке, – 20-летняя Таня Сорокина. Фото из коллекции автора



   Пришло новое поколение молодых, нашлись и новые любители, самостоятельно освоившие игру на мандолине, гитаре, гармони. Как вспоминала Татьяна Алексеевна Сорокина (1914 г. р.), в 1930-е гг. в селе был гармонист Василий Чучин, который играл на танцах, а бухгалтер Алексей Николаевич Иванов, руководивший тогда самодеятельностью, играл на гитаре.

   Ставили в те годы и спектакли – и тоже свои же жители. Так, Сергей Васильевич Панов поставил «Ревизора» Гоголя, где городничего играл Илья Городилин, а Марью Антоновну – Таня Сорокина. Спектакль пользовался успехом. Его ставили и в воинской части, стоявшей в военном городке Стрелка близ деревни Волхонки, и в соседнем селе Семеновском, с которым колхоз соревновался многие годы с первых лет своего создания.

   Впрочем, спектакли ставились в сельском клубе и после войны, подтверждением чему стала фотография из архива Петра Сергеевича Заварзина, на которой запечатлена его сестра Наталья в одной из сцен сыгранного когда-то спектакля. Любители театрального искусства были в селе всегда.

   Была в здании клуба и библиотека, берущая начало от той народной библиотеки, которая была основана еще при Зюзинском земском училище в 1907/08 учебном году. Ученическая библиотека училища имела около четырех сотен книг и выдавала их не только ученикам, но и взрослым. И все же сельское общество просило создать народную библиотеку и даже «выразило свое сочувствие небольшой суммой пожертвования, поступившего в кассу управы». В 1915 г. в библиотеку выписывались периодические издания «Русское слово» и «Нива». Работала тогда библиотека ежедневно с 12 до 21 часа с сентября по май. Министерство народного просвещения, в ведении которого находилась Зюзинская народная библиотека, выделяло ежегодно 100 руб. на пополнение фонда книгами, журналами, газетами.

   Незадолго до войны появились в селе Петровские. В 1939 г. в школу приехал новый учитель физики и математики Федор Андреевич Орехов. Его жена Галина Семеновна (в девичестве Петровская) вместе с сыном-младенцем Юрой привезла в Зюзино мать и младших детей: сестру Серафиму и братьев Георгия и Анатолия. Пришлый народ в селе принимался с трудом. Но эту семью приняли скоро, обозначив всех одной фамилией – Петровские.

   Галина Семеновна Орехова, тогда студентка Текстильного института, стала преподавать в школе русский язык и литературу, а с июля 1940 г. до 1944 г. по совместительству заведовала клубом. Первое время семья Петровских жила в комнате за сценой, но вскоре им выделили две комнаты в доме учителей неподалеку от клуба.

   1949 г. Спектакль на сельской сцене. Слева – Наталья Сергеевна Заварзина. Фото из коллекции автора



   Младшая сестра Галины Семеновны Серафима сначала работала библиотекарем при клубе. Она окончила среднюю школу и даже проучилась один год в мединституте, но пришлось уйти: падала в обморок при виде трупов. В декабре 1944 г. младшая сестра заменила в клубе Галину Семеновну, которая нашла себе другую работу – бухгалтером на заводе «Динамо». Поначалу и Галина Семеновна помогала сестре: вела политинформации в клубе, в бригадах (особенно во время войны), ставила спектакли в драмкружке. Серафима Семеновна не сразу согласилась на новую работу. Из района приезжали уговаривать, обещали подучить. Многое не получалось. И летом 1946 г. на должность завклубом прислали из района Григория Ефимовича Минаева. Но он ни о чем не заботился, срывал намеченные мероприятия, и колхоз попросил райисполком освободить Минаева от должности. Серафима Семеновна Петровская тем временем окончила курсы, и с августа 1947 г. ее снова приняли на должность заведующей Зюзинским колхозным клубом, где она и работала многие годы. Время от времени, случалось, она уходила на другие работы (шла война, потом навалилась разруха), но вновь возвращалась в клуб. В декабре 1948 г. Серафима Семеновна сменила фамилию, выйдя замуж за Петра Алексеевича Васькина. Вплоть до 1960 г. заботы клуба были для нее главными.



   1944 г. Самодеятельность в клубе Зюзина (справа налево): 1-й ряд – Лиля Заварзина, Полина Комракова (обе работали в бухгалтерии); 2-й ряд – Ляся Крумбольдт, зав. клубом Галина Семеновна Орехова, Лида Крумбольдт; 3-й ряд – Юлия Сергеевна Князева, Маша Симагина (бухгалтер колхоза), Алла Грохольская (работала в райисполкоме в Царицыне). Фото из коллекции автора



   Некоторое время над колхозом шефствовал Малый театр – выделял колхозникам бесплатные билеты на спектакли, присылал творческие группы для встреч с сельскими зрителями. Серафима Семеновна до сих пор помнит, как приезжала в колхоз знаменитая Элина Быстрицкая – рассказать о своей работе над ролью Анисьи в кинофильме «Тихий Дон», погулять по зюзинским садам, отведать сортовую зюзинскую сливу.

   Самодеятельность в селе, как всегда, была богатая: хор, танцевальный коллектив, драмкружок – человек тридцать постоянных участников. Вот и к 60-летнему юбилею великого советского поэта Владимира Маяковского в 1953 г. был подготовлен большой концерт.

   Алексей Евстигнеевич Гавриленков (1918 г. р.) многие годы своей жизни отдал зюзинским самодеятельным артистам. В 1939 г. он прибыл из Смоленской области на срочную службу в военный городок Стрелка, расположенный близ рабочего поселка Волхонка-ЗИЛ, построенного на территории деревни Волхонки Зюзинского сельсовета. Здесь он прослужил всю войну в прожекторном батальоне 329-го зенитного артиллерийского полка ПВО, участвовал в обороне Москвы на позициях своей части, которая разместила оборонительные сооружения не только в полях и садах зюзинского колхоза, но и на территории всей Зюзинской волости, теперь уже Ленинского района. А с 1946 г. Гавриленков перешел на сверхсрочную службу в той же части, откуда демобилизовался только в конце 1955 г.

   Еще мальчишкой, до армии, Алексей освоил цимбалы, балалайку, мандолину, гитару, баян. Умение играть на баяне пригодилось и в годы воинской службы. Он не только развлекал сослуживцев в минуты отдыха в красном уголке, но и научился на слух подбирать аккомпанемент для сослуживцев, участвовавших в полковой художественной самодеятельности, стал помогать им разучивать новые песни.

   Воинская часть по обычаю тех лет шефствовала над соседним с частью Зюзинским колхозом. И талантливый баянист рядовой Гавриленков часто играл на танцах в клубе и аккомпанировал колхозным солистам. В 1947 г. он приобрел себе аккордеон, стал самостоятельно осваивать нотную грамоту – и постепенно решился на более сложную работу. В колхозе был нужен хормейстер и аккомпаниатор для танцевального коллектива. Гавриленков взялся за это и вскоре сумел добиться успеха. В феврале 1954 г. в итоговом концерте смотра художественной самодеятельности Ленинского района Московской области среди коллективов семнадцати клубов, вышедших в финал, выступали танцевальный коллектив и хор Зюзинского клуба. Музыкант-самоучка получил высокое звание хормейстера. В 1956 г. после демобилизации его пригласили в правление колхоза им. Молотова. Начинающего хормейстера попросили стать руководителем хоровой самодеятельности (как записано в трудовом соглашении). За год работы хор достиг таких успехов, что на Втором фестивале молодежи Ленинского района Московской области хормейстеру Гавриленкову А.Е. было присвоено звание лауреата Второго фестиваля.



   Лето 1953 г. После концерта в честь юбилея В.В. Маяковского. На сцене клуба среди участников сидят (в центре) С.С. Васькина и баянист А.Е. Гавриленков. За ними (слева направо): Л.И. Киселева, З.Д. Кривоспицкая, Г.Г. Казённова, З. Котова, Т.М. Князева, К.И. Хромченко (комсорг колхоза), Н.А. Иванова, ... Валя (проживающая в селе), А.Е. Булкин, Н.М. Бурлаков, В.Н. Князева, Р. Терновский, З. Колоскова (из Кроликов), ... Зина (из Воздвиженского дома), ... Антонина (из Кроликов, работала на ГПЗ), А. Кокорева (из свиносовхоза, училась в Зюзине), Н.Г. Заварзина (сестра А.Г. Заварзина). Фото из коллекции автора



   Алексей Евстигнеевич работал в клубе, пока колхозные земли не вошли в состав города Москвы. И все эти годы пел зюзинский хор. Песни в хоре звучали такие знакомые, будто собрались вместе родные люди, улыбнулись друг другу, и полилось распевное, раздольное: «Средь высоки-их хлебов за-атерялося небога-атое наше село-о...» Они и сейчас звучат, хоть и нет давно того клуба. Прислушайтесь...



   1957 г. А.Е. Гавриленков аккомпанирует на фестивале зюзинской певице А. Сковородовой. Фото из коллекции автора



   А.Е. Гавриленков играет на празднике «Песни Родины любимой». 2005 г. Фото автора



   Алексей Евстигнеевич до сих пор играет – и в районном центре социального обслуживания, и на встречах ветеранов и старожилов села Зюзина. 1 сентября 2006 г. ему было присвоено звание Почетного жителя района Зюзино.

История зюзинской дачи

   Вятичи на своих землях жили вольно. Никто не владел их землями, пока они не попали под власть разных князей. Долина реки Москвы оказалась южной окраиной Владимиро-Суздальского княжества, а позже самым центром Московского княжества.

   Типичным поселением тогда, чуть ли не до конца XVII в., была деревня в 1–3 двора. Пашню крестьяне отвоевывали у леса, выжигая его. Сельцо – поважнее деревни, в нем, как правило, располагалась усадьба владельца земли, а крестьян могло не быть вовсе. Нередко неподалеку от сельца находилась деревня с крестьянами того же владельца. Селом обычно называли селение любого размера, если в нем появлялась церковь. В селе тоже могло не быть крестьянских дворов – лишь усадьба да дворы причта.

   С XV в. на Руси стала складываться система раздачи земель служилым людям князя. Им платили за службу поместным и денежным окладом. Поместная система складывалась постепенно, в течение двухсот лет – с начала XV в. до конца XVI в., за время правления русских государей (уже не великих князей, а царей!) от Ивана III до Ивана IV. Объединив все русские княжества и земли – Ярославские, Ростовские, Новгородские, Псковские и Тверские, – ликвидировав систему удельного княжения и вотчинного землевладения, конфисковав боярские владения, они создали громадный фонд государственного землевладения. Из него и жаловали государи своих служилых людей.

   Поначалу земли жаловали в «кормление». Это могли быть и город, и волость, и просто имение. Боярин или дворянин на кормлении два-три года управлял данными ему землями, судил население, а «кормился» тем, что сумеет собрать у населения за время своего правления. Разрушительная для городов и волостей система поборов кормленщиков, которые официально являлись наместниками царя, вызывала возмущение у населения, и северные волости были освобождены от кормлений наместников, а крестьяне получили земское самоуправление. Не прижились кормления и на остальных территориях.

   Более удобной оказалась возникшая параллельно с кормлениями поместная система, хотя разработка норм поместного права отставала от практики. Да и само «право» в данном случае было скорее не юридическим понятием, а фиксацией очередных указов царя. Помещик пользовался поместьем, пока мог нести военную службу. Сын его мог получить то же поместье по наследству только в том случае, если по достижении 15 лет он поступал на государеву службу. При записи на службу «новиков» верстали поместным и денежным окладом в соответствии с той малой службой, к которой их сразу же приписывали. Бывало, что за малостью лет верстанного новика отсылали домой в ожидании посильной должности. Государство, являясь собственником поместных земель, взыскивало с них государственную подать. Помещик обязан был взыскивать эти подати в пользу государства, сам же имел право на оброк. Размер поместья, положенного в оклад дворянину, зависел от порученной должности. За каждую очередную должность или важную кампанию поместный оклад мог быть добавлен. И нередко дворяне могли иметь поместья в разных уездах и разной величины. На земле, пожалованной в поместье, могло и не быть селений, и часто владельцы поместий, занятые службой вдали от него, не могли заниматься хозяйством и получать доход, а значит, и выставлять от своих земель вооруженных ратников. С тех пор и возникло стойкое для земельных взаимоотношений на Руси понятие – «дача», т. е. те земли, что давали в качестве поместного оклада.

   Славяне в Московском крае. Художник А.М. Васнецов



   Ростово-Суздальское княжество в XII в. (по А.Н. Насонову)



   Москва в конце XII в. Рис. С.С. Кравченко



   По писцовым книгам 1627–1629 гг. и 1646 г. сельцо было записано как «Скрябино а Скорятино а Зюзино тож», а в 1666 г. – лишь «Скрябино Зюзино тож»[175]. Логично сделать вывод, что Скорятино – название более древнее, уже забывшееся к середине XVII в.; Скрябино – более устойчивое, возможно, потому, что существовало позже Скорятина, но значительно дольше, чем Зюзино.

   Селений с названием Скорятино в окрестности Москвы, в долинах Волги и Оки, немало. В частности известно упомянутое в Никоновской летописи село Скорятино в Ростовской области[176], близ которого, у Св. Покрова, в 1436 г. произошла битва войск великого князя Василия Васильевича и князя Василия Юрьевича Косого. Несмотря на хитрости, предпринятые Косым, полки его были разбиты, Косой захвачен и ослеплен, а Василий Васильевич вернул себе великое княжение, отнятое у него еще отцом Косого, галицким удельным князем Юрием Дмитриевичем, несколько лет боровшимся с Василием II за власть.

   В писцовых книгах начала и середины XVII в. в Дмитровском уезде отмечено сельцо Скорятино с владельцем Иваном Скорятиным, а рядом в алфавитном указателе записаны и другие Скорятины – владельцы соседних селений[177].



   Иван III раздает поместья. Миниатюра XVI в.



   Однако в Московском уезде к XIV–XV вв. не отмечалось никаких известных родов с фамилией Скорятины среди княжих служилых людей, которым могло быть дано поместье близ Москвы. Логичнее сделать вывод, что Скорятино – это изначальное самоназвание селения, и произошло оно не от фамилии владельца, а от древнего русского слова скорб, скарб – шкура, пушной товар, кожа. Ведь вокруг были необъятные леса, зверья вятичи добывали немало. Кстати, и слово скрябать (по Далю) в значении «шаркать обувью» возникло именно по отношению к кожаной обуви, тогда как лапти не стучат и не шаркают. Да и происходит оно от скора (кожа). Может быть, жил здесь потомственный мастер-скорняк, специалист по выделке шкур добытых в окрестных лесах зверей, по шитью шуб и кожаной обуви.

   Скряба – довольно часто встречавшееся прозвище в среде русских служилых людей, а потому и отмеченное в различных документах. От этого прозвища производится фамилия Скрябин и название селения Скрябино. Оно могло возникнуть от прозвища или фамилии и местного управителя вятичей, не оставшегося в каких-либо документах, и владельца этих земель из служилых людей, получившего в XV в. селение в качестве поместного оклада.

   Фамилия Скрябины в XV в. появлялась в двух известных родах. Один – из рода мелких смоленских князей Фоминских, живший в середине XV в. Щавей, сын Григория Скрябы. Великий князь Симеон Гордый женился на смолянке Евпраксии, но развелся с ней и отослал в Смоленск к отцу, который выдал ее замуж за князя Федора Красного Фоминского. Федор Красный и его сыновья служили в Москве. Старшие сыновья, Михаил Крюк и Иван Собака, при великом князе Дмитрии были боярами. При великом князе Василии Дмитриевиче были в боярах Борис и Иван Михайловичи Крюковы и Семен Трава Иванович Собакин. В следующем поколении Фоминские по неизвестной причине выбывают из боярской среды, но как князья поддерживают связи с верхами служилого класса. Видным и богатым человеком был внук Семена Травы – Иван Иванович Салтык Травин. Но при неизвестных обстоятельствах он подвергся опале, его «двор» был распущен и послужильцы «испомещены» великим князем Иваном III в Новгороде. Щавей был правнуком боярина Семена Ивановича Травы Собакина. Он был казнен в декабре 1497 г. в числе сторонников Василия, старшего сына великого князя Ивана III. Приближенные Василия, узнав о намерении Ивана III объявить своим наследником внука Димитрия, советовали Василию уехать из Москвы, захватить государеву казну и над князем Димитрием «израду учинить». И хоть Щавей Скрябин являлся чуть ли не случайным участником заговора, ему в числе других советников наследника отсекли голову на Москве-реке[178].

   Другой Скрябин – из старомосковских бояр Морозовых. Прозвище Скряба имел Тимофей Игнатьевич Морозов. Его факсимиле не раз встречается в документах конца XV в. – например, в духовной Ивана Ивановича Салтыка Травина от 1483 г., которая завершается припиской: «А приказ весь и дати и взяти и по душе поправити Михайло Яковлич Русавка, да Тимофей Игнатьевич Морозов, да троецкий староста Филофей»[179]. В 1485–1490 гг. он упоминается как «муж на суде» у князя Ивана Юрьевича Патрикеева, где за «землю Федотовскую Немцова в Московском уезде» «тягался пречистые Симоновского монастыря архимандрит Зосима, и за всю братью Симоновских старцев, с Ивашком Саврасовым»[180]. В «Грамоте Г.И. Киселева митрополиту Зосиме с обязательством не осваивать и не отчуждать пожалованной ему в пожизненное владение пустоши Пертовской, в Муромском у.» значатся подписи двух послухов, в том числе Тимофея Игнатьевича Скрябы[181]. По прежним обычаям, важные документы заверялись подписями послухов. По Далю, послух – свидетель, показатель перед судом.

   Сын Тимофея Игнатьевича Иван Тимофеевич Скрябин упоминается в Разрядах как воевода удельного князя Дмитрия Ивановича, который «из Северы» во главе большого полка ходил «воевать на литовские места» в июле 1507, а затем и в 1508 г.[182]

   Алексей Иванович Скрябин в Разрядах отмечен среди других детей боярских «у постели» на свадьбах: в декабре 1547 г. – Ивана IV Васильевича и Анастасии Романовны, а в 1548 г. – брата великого князя Юрья Васильевича[183]. Через четыре года его назначили головой в Карачев (7063), еще через три – наместником Новгорода Северского (7065), а в 7068 г. (1559) он был воеводой в Вышегороде[184].



   Двор удельного князя. Художник А.М. Васнецов



   О смерти Алексея Ивановича сообщается в летописи. В 7068 г. (октябрь 1559) «писал из Юрьева к царю и великому князю боярин князь Ондрей Иванович Ростовской с товарыщи, что маистр Ливонской сбрался съ людми своими и заморских немец нанял и, не дождався сроку, на колко их государь пожаловал, за месяц до Ноября перваго числа пришел в государеву землю в Юрьевский уезд въ Сангатьскую мызу войною». Среди воевод, посланных к Юрьеву под началом бояр, был и воевода из Вышегорода Алексей Иванович Скрябин, стоявший во главе сторожевого полка. В декабре, когда полки перемещались под Юрьев, «...приходили немцы на них, Мошкалка [трегоротцкой князець. – С. Я.] со многими людьми, да их истоптал; и воеводу Олексея Ивановича Скрябина убили, и детей боярских дватцать человек убили да тритцать человек боярских людей»[185].



   Московский Кремль при Иване III. Художник А.М. Васнецов



   Конечно, еще Тимофей Игнатьевич Скряба как выходец из старомосковских бояр мог во второй половине XV в. стать владельцем подмосковного поместья Скорятино, которое за несколько десятилетий до гибели его внука в декабре 1559 г., приобрело еще одно название – Скрябино.

   Следующий владелец уже служил в те годы царю Ивану Васильевичу Грозному. В 1550-х гг. составлялся документ, получивший среди историков название «Дворовая тетрадь», с перечнем служилых людей государева двора, из которого брались основные кадры армии, правительства и т. п.; там в третьей статье боярских детей из Суздаля был вписан Василий Григорьев сын Зюзин. Причем в конце тетради Василий был вписан еще один раз – как «нововыезжий» из Твери, с пометкой «в Суздале» (т. е. недавно прибывший на службу в Суздаль из Твери)[186]. Конечно, членам государева двора, как и дворянам, вписанным в Тысячную книгу, в которой записаны 1000 лучших, которых царь пожелал поселить поблизости от Москвы, выделялись поместья в Московском уезде, чтобы их можно было быстрее привлечь к исполнению ответственных военно-служилых поручений. Так, Василий Григорьев сын Зюзин вполне мог стать владельцем освободившегося поместья Скрябина Скорятина.

   Всех дальнейших владельцев селения разыскать было легче, так как о них сохранилось достаточно много упоминаний в исторических документах или обзорах. И все же поиски всех деталей их жизнеописаний заняли достаточно много времени. Вот их перечень: Василий Григорьевич и Яков Васильевич Зюзины (1550-е гг. – 1607); стрелецкий голова Федор Челюсткин (1607–1618); князь Алексей Юрьевич Сицкой (1618–1644); Глеб Иванович и Иван Глебович Морозовы (1644–1666); боярин князь Василий Федорович Одоевской, здесь он впервые в исторической литературе назван владельцем села Зюзина (1684–1687); боярин князь Борис Иванович Прозоровской (1687–1718); морского флота капитан князь Александр Никитич Прозоровской (1721–1740); его сыновья братья князья Прозоровские Александр Александрович младший (1740–1766) и Александр Александрович старший (1766–1777); сыновья последнего князья Петр и Дмитрий Александровичи Прозоровские, разделившие вотчину на две части и продавшие их разным владельцам (1777–1780); Ирина Афанасьевна, жена статского советника Анисима Титовича Князева (1780–1785); Ирина Ивановна (урожд. Мясникова), жена полковника Петра Афанасьевича Бекетова (1785–1823); действительный камергер и командор Петр Петрович Бекетов (1824–1845); племянница Софья Сергеевна Бибикова, дочь Екатерины Петровны Кушниковой, а значит, и ее муж губернатор Юго-Западного края генерал-лейтенант Дмитрий Гаврилович Бибиков[187], и племянник Александр Александрович Балашов, сын Елены Петровны Балашовой (1846– 1848); господа Балашовы – подполковник Александр Александрович Балашов и малолетние Николай и Иван Петровичи Балашовы, внуки Елены Петровны (1848–1879); московский 1-й гильдии купец Алексей Иванович Васильков (1879–1896); московский 1-й гильдии купец Дмитрий Андреевич Романов (1896– 1901) и его наследники сыновья Петр и Николай (1901–1917).



   Кремль на плане, приложенном к книге С. Герберштейна «Записки о московитских делах», 1576 г.



   После крестьянской реформы 1861 г. большая часть дачи в виде наделов (как обычно, по 3 десятины) на каждую ревизскую душу была отдана крестьянскому обществу по уставной грамоте в общественную собственность. И крестьяне села Зюзина являлись владельцами своих мизерных наделов до самой революции, а затем и в советские времена.

   Обо всех владельцах поочередно – речь в следующих главах.

От опричнины до смуты

   Наиболее вероятным владельцем сельца Скрябина, Скорятино тож, из Зюзиных могли стать Василий Григорьевич, а после него – его сын Яков Васильевич. Косвенное подтверждение тому нашлось у Холмогоровых, когда они, рассказывая историю другого села с названием Зюзино Каменского стана (позже Богородского уезда, ныне Люберецкого района Московской области) с храмом Рождества Пресвятой Богородицы, сообщили, что это село «Онфиногена Голенищева купленная вотчина, что купил он у Якова Зюзина да у Богдана Куницына во 108 и во 112 (1600 и 1604) годах, деревня Выголова, да к ней припущено в пашню пустошь Улупова...»[188]. Выходит, Яков Зюзин продал эту свою вотчину в 1600 г., а за ней на всю оставшуюся жизнь так и закрепилось название Зюзино, хотя у деревни Выголовой позже были и другие, пожалуй, даже более именитые владельцы: Голенищевы, Кутузовы, даже главнокомандующий Москвы Петр Дмитриевич Еропкин...

   Наше Зюзино (Чермнева стана Московского уезда) в те же годы было предположительно продано тем же Яковом Зюзиным стрелецкому голове Федору Челюсткину[189]. А прежде получил во владение это сельцо, скорее всего, отец Якова – Василий Григорьевич Зюзин. С него и начнем рассказ.

   Герб рода Зюзиных



   Зюзины вели свое родословие от черниговского боярина Федора, убитого в 1246 г. в Золотой Орде при царе Батые вместе со своим князем Михаилом Всеволодовичем Черниговским. После гибели в Орде Михаил Черниговский и его боярин Федор были причислены к лику святых и широко почитались в Московском государстве[190]. Как сообщается в Тверской летописи, в Чернигов Федор прибыл из Италии: «Властодержатель Греческого града Сардиния иже Средиц нарицается именем Феодор в древнейшие времена по случаю завоевания сего города Болгарским царем Иоанном Асаном переселился во Угры, а потом в Чернигов к великому князю Михаилу Всеволодовичу и почтен боярскою почестью»[191].

   Сын боярина Федора, Борис, по прозвищу Половой, прибыл в Тверь, по всей вероятности, до 1263 г., когда тамошним князем был Ярослав Ярославич, брат всем известного Александра Ярославича Невского, бывшего на великом княжении во Владимире в 1263– 1272 гг.[192] И Борис Федорович, и сын его Федор Борисович были в Твери боярами. Сын Федора Михайло Шетен, и сын Михайлы Константин Шетнев, и сын Константина Иван Шетнев – три поколения подряд! – были в Твери тысяцкими. У тысяцкого Ивана Константиновича Шетнева были сыновья: старший Андрей, по прозвищу Зуза, и младший Афанасий. Кстати, в древности в русском языке не было йотированных звуков, и прозвание Зуза лишь много позже стало произноситься и записываться мягко – Зюзя.

   В славянском божественном пантеоне известен белорусский бог зимы Зюзя, описанный Древлянским, – низенький длиннобородый старик в белой одежде, босой, без шапки, с железной булавой. 31 декабря он трясет землю булавой, ему приносят в жертву кисель или кутью и просят не губить посевы. Это тот же Мороз, которого восточные славяне представляли низеньким длиннобородым старичком (либо, наоборот, могучим мужем или старцем), который бегает по полям и стуком вызывает морозы, подобно кузнецу сковывая реки и землю. В сказках Мороз испытывает и награждает (подобно Яге) пришедшего в его ледяную избушку. Зюзя порой помогает людям, предупреждая о грядущих морозах[193].

   Позже «зюзей» стали называть замерзшего или сильно промокшего человека, который от холода не может ни двигаться, ни говорить, зато много пьет чаю или других согревающих напитков. Различные нюансы этого понимания распространились по Руси. И в словарях разных областей смысл этого слова звучит по-разному: сильно промокший; много и жадно пьющий чаю, квасу, меду; вялый, нерасторопный, смирный человек[194]. Третье понятие, по-моему, ближе всего к реальности. Младший брат Афанасий Шетнев после взятия Твери Москвой при великом князе Тверском Иване Ивановиче Молодом был признан боярином и назначен тиуном и наместником на Галиче. От него пошли Шетневы. А смирный Андрей Зуза не заслужил больших чинов, но зато у него было восемь сыновей, от которых и пошли все зюзинские линии.

   Старший сын Андрея, Василий Зюзин «с братьею в Литву с своим государем с Великим Князем Михайлом Борисовичем Тверским изъехали». Он входил в состав малой дружины последнего великого князя Тверского Михаила Борисовича, который бежал в Литву 11 сентября 1486 г., когда великий князь Московский Иван III взял Тверь, ликвидировал Тверское великое княжение и присоединил ее земли к Москве[195].

   Со слов Василия Григорьевича в деле по его местничеству с окольничим Федором Нагим, самом раннем из сохранившихся местнических дел (1576 г.), можно судить, что Зюзины, служа при князе Михаиле Борисовиче, занимали важные места и в Литве. Да и сам Василий Григорьев сын Зюзин был в Литве у одного дела с Остафием Воловичем (известным магнатом и деятелем того времени, подпись которого постоянно фигурирует в западнорусских актах). Возможно, Зюзина назначили вторым, с чем он не согласился, не желая быть меньше Воловича, и уехал в Москву[196].

   Василий Григорьев сын Зюзин появился на Москве, приехав из Литвы, вероятнее всего, в конце 1540-х гг. Сколько ему было лет тогда? Не более двадцати. Служить в те времена начинали в 14–15 лет, и за 5 лет родовитый дворянин при особом рвении мог достичь определенного положения, чтобы иметь основание отстаивать свои позиции, свое место в служебной иерархии.



   Боярские распри. Детство Ивана IV



   В январе 1547 г. 16-летний великий князь Московский Иван Васильевич венчался на царство, в марте женился на боярышне Анастасии Романовне Юрьевой-Захарьиной. А в конце июня, после крупного пожара, спалившего множество построек и погубившего несколько тысяч людей, в Москве вспыхнул мятеж. Толпа выволокла из собора дядю царя Ю.В. Глинского и растерзала его. «Чернь скопом» двинулась в село Воробьево, где находился тогда в загородном дворце царь с молодой женой, и потребовала выдать на расправу бабку царя Анну Глинскую, обвиняя ее в поджоге. Ивану с большим трудом удалось утихомирить толпу. Он объявил, что бабки Анны нет в Воробьеве. Мятеж, несомненно, подстрекаемый Захарьиными, покончил с властью Глинских и привел в правительство новых родственников-временщиков. В стране начались реформы и установилось некоторое политическое равновесие и затишье[197].

   В начале 1549 г. царь сформировал новое правительство, которым руководила Ближняя дума, или Избранная рада. Во главе Думы находился костромской дворянин Алексей Адашев с помощниками – дьяком Посольского приказа И. Висковатым и священником придворного Благовещенского собора, духовником царя Сильвестром. По их совету Иван IV созвал в 1549 г. первый на Руси Земский собор, а в 1550 г. был утвержден новый Судебник. Многие реформы, проводимые на Руси новым царем, были направлены на укрепление государства и ликвидацию пережитков удельной эпохи.

   Прибывший из Литвы Василий Григорьев сын Зюзин поселился не в Твери, а с родственниками, которые жили в Суздале. Там он и начал служить в числе прочих детей боярских. Вероятно, именно тогда составляли Тысячную книгу, которая датируется историками 1550 годом. В ней были записаны 1000 лучших, которых царь пожелал поселить поблизости от Москвы, выделив им в Московском уезде поместья, чтобы их быстрее можно было привлечь к исполнению ответственных военно-служилых поручений. В Тысячную книгу были вписаны сыновья родного брата деда Василия Андреевича Зюзина – Григория Андреева сына, по прозвищу Страдник. Они были вписаны как дети боярские третьей статьи одной строкой: «Бахтеяр, Беляница, Стрет, Иванис, Мисюр Страдниковы дети Зюзина»[198]. Среди них только старший Бахтеяр, судя по всему, отъезжал в Литву, но, вероятно, вернулся на Москву раньше племянника Василия.

   Григорий был вторым сыном Андрея Зузы. И Страдниковы сыновья приходились Василию Григорьеву сыну Зюзину родными дядями. Однако он был старшим сыном, и отец его, и дед были старшими в роду. Андрей Зуза тоже был старшим сыном.

   В те годы достижения младших в семье только увеличивали достоинство старших братьев. Тверской боярин Афанасий Шетнев, младший брат Андрея Зузы, оставшись на Москве, сохранил свои тверские поместья и боярское достоинство и даже стал тиуном и Галицким наместником. И это было основанием для старшего в роду, его правнука В. Зюзина, требовать соответственно высокого места для себя как боярского правнука, чтобы не уронить честь рода. Впрочем, он и среди родственников как старший в роду был выше местами даже своих дядей Бахтеяра и Иваниса (последний позже, в 1576 г., участвовал в качестве свидетеля в выяснении ситуации в местническом деле Василия Григорьева сына Зюзина)[199].

   В Тысячную книгу Василий Зюзин не попал: видно, не успел показать себя как лучший. Но немного позже, в 50-х гг. XVI в., составлялся документ, получивший среди историков название «Дворовая тетрадь», с перечнем государева двора (т. е. тех лиц, которые служили в государевом дворе и из которых брались основные кадры армии, правительства и т. п.). В «Дворовой тетради» в третьей статье детей боярских из Суздаля были вписаны не только вышеупомянутые дяди, но и следом за ними Василий Григорьев сын Зюзин. Причем Василий вписан был еще один раз – как «нововыезжий» из Твери, с пометкой «в Суздале». Его литовское отсутствие не отмечено и, как видно, в дальнейшем в вину ему не ставилось – вероятно, потому, что в Литву бежал не он сам, а его дед Василий Андреевич. Василий же, родившись в Литве, вернулся в Москву, чтобы служить московскому государю.



   Московские бояре XVI в.



   А вот дядя Бахтеяр, который тоже отъезжал в Литву (неясно, в какие годы), много потерял из-за этого в местах. И по службе дальше воеводы не продвинулся, хотя служил самоотверженно. Имя его часто встречается и в Летописях, и в разрядных книгах. В 1551 г. он – воевода на Вятке, разбил наголову и потопил крымцев на Каме у Вятки-реки вместе с вятчанами и казаками государевыми, и пленных князей и уланов к государю привел 46 человек[200]. Потом он три года провел в Путивле, сначала воеводой, потом наместником[201]. Затем Бахтеяра назначили воеводой в Чебоксарский город[202], и как чебоксарский воевода он участвовал со своими людьми в различных военных кампаниях. В 1552 г. был в походе Ивана Грозного против крымского царя на Коломну. А из Коломны направился полем к Казани, где участвовал во взятии Казани[203]. В 1555 г. ходил во главе передового полка вместе с окольничим А.Д. Басмановым «на поля на крымские улусы»[204].

   Беляница Страдников сын Зюзин упомянут в Летописи как вестник, посланный от наместника Костромы к государю Ивану Васильевичу с сообщением о том, что побиты казанские люди, пришедшие на Галицкие места (1548 г.)[205].

   Стрет Григорьев сын Зюзин – дворянин, голова в походе под Казань (1554 г.), где за службу был пожалован «деньгой золотой»[206]; отмечен в походе в Ливонскую землю под Вильян в большом полку у окольничего А.Ф. Адашева (1560 г.)[207]; в Полоцком походе (1563 г.), где в числе 10 дворян выборных в головы он был в наряде у князя Михаила Петровича Репнина[208].

   И Мисюр Григорьев сын Зюзин был головой – в Перми (1555 г.)[209]. Оттуда с пермичами он ходил в том же году в поход на Казанские места[210].

   Иванис в разрядных книгах появился позже, зато и служил он дольше. В 1560 г. в походе в немецкую землю к Алисту он был головой в полку левой руки с боярином князем Михаилом Петровичем Репниным[211]. Через пять лет в сходе на Берегу он по-прежнему голова – в сторожевом полку в левой руке с князем В.С. Серебряным[212]. В походах царя Ивана Васильевича и царевича Ивана Ивановича в Великий Новгород на «свитские немцы» летом 1572 г.[213] и осенью того же года – из Новгорода в Ливонскую землю[214] – он был рындой царевича у знамени, а также головой в наряде с князем Юрием Ивановичем Токмаковым. Надо отметить, что рындами назначали, как правило, стройных, приятного вида молодцев не старше тридцати лет. Но уже в эти годы он возглавлял Разбойную избу (1570[215] и 1579 гг.[216]). По возрасту он, вероятно, был ближе к Василию, чем остальные дяди. И дожил до опричнины, войдя в состав опричного войска – в Весеннем разряде 1572 г. значился в числе опричников[217]. Впрочем, едва ли ему удалось бы избежать этого.

   Суздаль попал в состав опричных владений государя в числе первых городов, и из дворян опричных уездов составили опричное дворянское и стрелецкое войско. Отбор был жесткий. Дворян вызвали в Москву и произвели генеральный смотр. Четверо «старших» дворян из каждого уезда после особого допроса под присягой показали происхождение рода уездных служилых людей, рода их жен, указали, с какими князьями и боярами они вели дружбу. И лишь те дворяне, против которых не возникло подозрений в «измене», кто не был дружен с князьями и боярами, зачислялись в опричнину.



   Александрова слобода. Художник С. Андрияка



   Но Василий Григорьев сын Зюзин, вероятнее всего, служил уже не по Суздалю, а при царском дворе, в многочисленной свите. Введению опричнины предшествовал отъезд царя в Александровскую слободу со всей семьей и челядью, с 40-тысячным войском. Наверняка нашлась и В. Зюзину достойная служба. Полных Разрядов тех лет не сохранилось.

   А потом последовало отречение царя, челобитные купцов и посадских с мольбами к царю, чтобы тот «государьства не оставлял и их на разхищение волком не давал, наипаче же от рук силных избавлял»[218]. Тогда Иван Грозный согласился вернуться на царство, но разделил страну на земщину (которой будет править Дума) и опричнину (которой будет править он сам).

   Василий Григорьев сын Зюзин появился в разрядной книге в 1567 г. – и сразу в должности окольничего, хотя должность эта была боярская, а Василий был лишь дворянин. Несомненно, он и до этого должен был исполнять важные службы, чтобы ему доверили обязанности царского окольничего в походе «с Москвы к Дворцам и с Дворец назад к Москве»[219]. Дворцы, несомненно, опричные: Арбатский замок, что за городом против Ризположенских ворот, и замок в Александровской слободе, в которой нес службу постоянный гарнизон. Во время путешествия государя окольничий должен был ехать впереди, наблюдая за чистотой и порядком дороги и ее окольностей, обеспечивая безопасность путешествия, заготовляя на станциях лошадей. Хоть и недалек был тот поход царя Ивана Васильевича, но крайне важен своей целью. Там состоялась тайная встреча царя с английским послом А. Дженкинсоном. Царь запретил послу делать какие-либо записи, и сведения о тайной беседе сохранились лишь потому, что посол составил письменный отчет, вернувшись в Англию в ноябре 1567 г. Грозный предложил военный союз и просил королеву в случае беды предоставить ему убежище в Англии «для сбережения себя и своей жизни и жить там и иметь убежище без опасности, пока беда не минует, Бог не устроит иначе». Соглашение требовалось хранить в величайшей тайне[220].

   Скорее всего, именно в первые годы пребывания в Москве, а затем в годы опричнины Василий Григорьев сын Зюзин в качестве поместного оклада получил свои поместья, в том числе и сельцо Скрябино Скорятино тож близ речки Котел Чермнева стану. Полного перечня установить невозможно; но, судя по разным источникам, были у него в разное время большие земли – и в Угличском уезде[221], и в Пороховском уезде[222], и в Смолинском погосте[223]. И конечно, в Московском уезде: дер. Выголова (Рождественский погост) на речке Вьюновке Каменского стану[224], сельцо Хинское (позже село Никольское) на речке Хинке (Химке) в Горетовом стане[225] (помимо сельца Скрябина на Котле).

   В январе 1570 г. Василий Григорьев сын Зюзин был во главе передового полка, когда Иван Грозный шел подавлять «измену» в Великом Новгороде[226]. 16 сентября того же года он вновь был окольничим в походе царя из Слободы против крымцев. 21 сентября 1572 г. в походе из Новгорода в Ливонскую землю, когда Иванис Зюзин был рындой у царевича, стольник Василий Зюзин был головой в стану государя; в его обязанности входила охрана безопасности царя[227].

   20 марта 1573 г. в «Списке служилых людей, составлявших опричный двор Ивана Грозного», были помечены оклады, выплачиваемые им. 400 руб. – один из наивысших боярских окладов на Руси (для сравнения – за 100 руб. можно было купить село с деревнями). Так вот, 400 руб. получили только двое: «Василей Григорьев сын Зюзин» и «Марья Малютина жена Белскаго». Этот оклад получал в опричнине погибший за несколько месяцев до того Малюта Скуратов, и царь продолжал выплачивать его вдове. Несомненно, и Василий Зюзин получал такой же, как Малюта, оклад за те же обязанности – по охране безопасности царя. Может быть, он разделял их со Скуратовым, а может, только унаследовал после его смерти. Во всяком случае, он охранял безопасность царя в чине стольника еще несколько лет: в 1574 г. в походе в Серпухов[228], в 1576 г. в походе в Старицу[229], на службе царя в Калуге и на Берегу в апреле 1576 г. (регулярные смотры государем войск на берегу Оки) – «в стану у государя ночевать и ночных сторожи дозирать»[230]. Даже когда ему в 1577 г. пожаловали чин думного дворянина, он продолжал исполнять обязанности в походах «ночевать у государя в стану и в головах быти». В Разрядных книгах записи об этом относятся к 1577 г. (Ливонский поход)[231], 1578 г. (поход на немецкую и литовскую земли)[232], 1579 г. (в Новгород и Псков), 1580 г. (в Новгород)[233].

   Честолюбивый Василий Зюзин не раз местничался (1576, 1579, 1581 гг.) и выигрывал свои споры. Местнический счет был основан, как тогда говорили, на «случаях». Если, скажем, служили два дворянина и один из них был первым воеводой, а другой вторым, то лет через 50 даже их внуки за столом на пиру у князя должны были соблюдать то же соотношение. Приняв «невместное» назначение, служилый человек наносил тем урон не только себе, но и своим потомкам и родичам. Их много десятков лет будут «утягивать» этим «случаем», ссылаться на него в ущерб роду. И даже если кто-то из служилых пропускал невместное назначение и не «бил челом в отечестве о счете», к государю вправе были обратиться (и не раз обращались) его родственники, жалуясь, что он «нечелобитьем всему роду поруху учиняет»[234]. Местнический суд В. Зюзина с П. Головиным использовался Зюзиными как «случай» и много лет спустя.

   В 1579 г. в походе из Новгорода к Москве князь Ф. Хворостинин в первом кушаньи у Варлама чудотворца от имени государя велел быть у стола казначею П. Головину да Василью Зюзину. Последний вторым не сел и бил челом «у стола в отечестве на П. Головина. И по суду оправлен, а казначей Петр Головин обинен»[235]. А в 1617 г., когда сын младшего брата Василия – Ивана – окольничий Алексей Иванович Зюзин, наместник Шатцкой, посол, бил челом на боярина Петра Головина, а некоторое время спустя в том же году и на Семена Головина[236], то как на «случай» для своего челобитья он ссылался на вышеупомянутое дело дяди своего Василия Зюзина.

   Проигрыш местнического дела был трагедией. Когда в 1581 г. «при литовских послех искал своего отечества Михаил Безнин на Василие Зузине» и проиграл дело, «от той боярской обвинки хотел постритца»[237] [в монахи. – Ред.]. Михаил Андреевич Безнин – в прошлом опричник, с 1581 г. думный дворянин. И царь заступился за своего любимца, «того дела смотрел и Михаила пожаловал, велел дать на Василья правую грамоту»[238].

   Надо отметить, что самое раннее из сохранившихся местнических дел – Василия Григорьевича Зюзина с Федором Федоровичем Нагим 1576 г., – относилось ко времени и Ивана IV, и опричнины. При его прочтении ясно, что отношение правительства к местничеству было весьма серьезным. С особой заботливостью и тщанием судьи восстанавливают все относящиеся к спору факты, хлопочут об их скорой проверке, рассылают гонцов по деревням за грамотами, которые могут храниться во владениях осведомленных родственников спорящих, заставляют дьяков искать таковых по всем четвертям и считают 4 дня долгим сроком, если грамоты не присланы.

   Дело это – среди всех местнических дел – было едва ли не самое известное. Поэтому необходимо о нем рассказать подробнее. Возникло оно, когда государь пошел в поход, кажется в Старицу, и перед ним в окольничих (по службе, а не по званию, достоинству) велено было быть Федору Нагому и Василию Зюзину. (Кстати сказать, Федор Федорович Нагой был пожалован окольничим годом позже, а еще через несколько лет Иван Васильевич Грозный женился на его дочери.) В. Зюзин, сочтя, что ему «Федора меньши быть невместно», бил челом государю, не желая быть после Федора Нагого: «Милостивый Государь, покажи милость, пощади холопа своего, ни дед ни прадед мой во Твери меньши деда и прадеда Федорова ни коли не бывал...»

   На запрос судей – боярина князя Ивана Петровича Шуйского и дьяка Андрея Шерефединова, рассматривавших его челобитную, – Зюзин повторил, что основанием для своего старейшинства считает то, что прежде в Твери дед и прадед его не были меньше деда и прадеда Нагого. Зюзин подал судьям память, в которой изложено, что по завоевании Твери Великим князем Иваном Васильевичем (в 1485 г.) она отдана была его сыну Ивану Ивановичу, который бояр тверского великого князя Михаила Борисовича пожаловал своими боярами. Причем на вотчины им даны грамоты, где они писаны боярами. Такая же пожалована и Афанасью Шетневу (прадеду), когда он был выпущен из тюрьмы, куда был посажен за то, что племянники его родные, Василий Андреевич Зюзин (дед) с братьею, уехали в Литву с прежним государем. Такая же грамота должна быть у Нагого, данная его предкам, если кто из них был боярином, а ниже его в Твери Зюзины не бывали. В памяти было также указано, что Афанасий Зюзин был наместником на Галиче старшим, чем М. Тучков, ссылаясь на грамоту и списки (судные), а также что Фетинья Шетнева, мать Петра Шетнева, жила у государя на сенях и была государевой милостью честью и местами больше Елены Плещеевой. Обо всем этом Василий Зюзин просил судей произвести сыск.

   На вопросы судей: где упомянутые грамоты, В. Зюзин сообщил, что все документы хранятся у Петра Шетнева, внука Афанасия Шетнева. Из родословия, которое подал при этом В. Зюзин, было видно, что звание тысяцкого в Твери держалось в тверском боярском роду Шетневых несколько поколений.

   24 мая 1576 г. дело слушал государь Иван Васильевич и велел сыскать грамоты, на которые указывал В. Зюзин. И на следующий день был послан в Москву Посник Коверин сын Челюсткин с наказом взять у Петра Шетнева грамоту, которая была дана его деду Афанасию Шетневу в мае 1486 г. С тем же послом была послана грамота Петру Шетневу от имени князя Ивана Васильевича Московского и великого князя Симеона Бекбулатовича всея Руси, написанная в Старице.

   Не получив своевременного ответа, 29 мая оба государя из Старицы же послали грамоту дьяку Ан. Щелкалову: велели взять грамоты от Петра Шетнева и скорее прислать, а также велеть приехать для разбора дела Иванису Зюзину. Между тем и П. Шетнев 28 мая послал ответ, приложив требуемые акты, кроме жалованной Галицкой грамоты, которая сгорела в пожар (1571 г.). Пока судьи разбирали полученные бумаги, выслушивали Зюзина и Нагого, оба государя послали 2 июня В. Грецова к дьяку Ан. Щелкалову, так как не получили от него ответа. Через три дня В. Грецов вернулся с отпиской Щелкалова, с которой он послал выписки из отысканных им разрядов. Петра же Шетнева Щелкалов не нашел, а сын Петра Семен сообщил, что отец уже отослал все бывшие у него акты. Получив выписки из разрядов различных лет, судьи могли установить, кто где служил и кто был кого больше или меньше по службе.

   Вскоре в Государев стан на Олешню приехал дядя В. Зюзина Иванис Зюзин. При прочтении ему местнического дела И. Зюзин делал различные поправки.

   Конца у дела нет, и чем закончился разбор челобитья, не видно[239]. Но в деле приведено много документов того времени. В частности, список с жаловальной грамоты слово в слово, данной боярину Афанасию Шетневу Великим князем Иваном Ивановичем:

   «Се яз Князь велики Иван Иванович пожаловал есми Боярина своего Офонасья Ивановича Шетнева, что де и у него земли, на нашей отчине в Великом Княженье во тверской земле, и ож будет так, и хто у него на тех землях учнет жити людей, и тем людем не надобе ни дань, ни ямь, ни которая пошлина, ни какова тягота; ни дело мое Великого Князя. А наместником моим и Волостелем и их Тиуном на Офонасья и на его люди пристава не давати, не судити, опричь душегубства и розбоя, татьбы с поличным; а Тиуном и доводчиком к Офонасьевым людем не въезжати и пошлин не имати, Дворскими и Сотцкими Офонасьевыми людьми не наряжати, а ведает и судит Офонасей свои люди сам или его прикащик, а сплететца Офонасьев человек з городским человеком или волостным, и Офонасей судит с Наместником или с Волостелем вместе, или его прикащик, а присудом делятся наполы, а кому будет чего искати на Офонасье или его людех и он ищет передо мною Великим Князем. А дана грамота во Твери лета девятьдесят четвертаго Маия, а назад Грамоты написано: Князь Великий»[240].

   Думный дворянин Василий Григорьевич Зюзин исполнял весьма ответственные службы. С 1577 г. по самую кончину Василий Григорьевич состоял в Боярской думе.

   Боярская дума в Древней Руси представляла постоянно действовавший государственный совет. Она принимала участие в решении почти всех вопросов, касавшихся и внешних сношений, и всех дел, с ними связанных. Но существовала еще и Ближняя дума – частный совет государя, состоявший из наиболее близких и доверенных лиц царя. Созывалась Ближняя дума, когда царь считал нужным предварительно, до внесения известного вопроса в Думу, выслушать мнение по поводу его от заслуживших его доверие лиц. В дипломатических документах встречаются указания на участие членов Ближней думы в обсуждении наиболее щекотливых вопросов внешней политики. Так, думные дворяне Зюзин и Черемисинов, состоявшие в числе посольства, заключившего в 1578 г. перемирие с Баторием, названы «Ближние думы дворянами»[241].

   Во время присутствия в 1581 г. в Москве папского посла Антония Поссевина Иван Васильевич принимал его в Старице, которая тогда была царской резиденцией. Думные дворяне Василий Григорьевич Зюзин и Роман Михайлович Пивов встречали посла на большой лестнице у входа во дворец. А после представления посла, его даров, грамот и дел, которые привели папского посла в Россию, «Великий Государь велел ему сказать, что для выслушания тех дел вышлет к нему своих Ближних людей». Выслушали посла те же думные дворяне В.Г. Зюзин и Р.М. Пивов с тремя дьяками. Они же сообщили государю обо всем услышанном от посла, после чего государь «указал ему ответ учинить Дворяном Ближния Думы Василию Григорьевичу Зюзину да Роману Михайловичу Пивову...»[242]

   На втором приеме посла 31 августа после встречи с государем в государевой избе посол был на ответе «в дьячей посольской избе, где послу отвечали думные дворяне Василий Григорьевич Зюзин и Роман Михайлович Пивов, да дьяки Андрей Щелкалов, Афанасий Демьянов и Иван Стрешнев»[243]. Кстати, одной из задач папского посла было продвижение католичества на территорию Руси, с чем категорически не согласились ни ближние люди, ни сам государь: «...а чтобы церквам Римским в Российском Государстве быть, и того учинено не будет, для того что и в прежние времена того не бывало».

   На следующий год, когда благодаря участию А. Поссевина был заключен договор с литовцами, папский посол вместе с литовскими послами вновь приехал в Россию – теперь уже в Москву. Прибывшего на прием посла встречали «на верхнем крыльце, что от Благовещенья против угла палатного, вышед из саней, Думный дворянин и Наместник Суждальской Василий Григорьевич Зюзин да Думный дворянин и Наместник Алаторской Роман Михайлович Пивов да Дьяк Андрей Шерефединов, и шли к Великому Государю с ним вместе». А после приема «Посол у Государя был у стола, а стол был в столовой палате». И снова встретили его, «вышед из саней, Василий же Зюзин да Роман Пивов, да Дьяк Андрей Шерефединов»[244].

   Незадолго до смерти Ивана Грозного Дума, вследствие казни многих бояр, резко сократилась, раскололась на две половины: земскую и опричную, или «дворовую», – а реальная ее власть сконцентрировалась в руках группы думных дворян, образовавшейся внутри Думы во времена опричнины. В это звание Иван Грозный назначал людей, проявивших обширный ум и проницательность в делах, а также из знатнейших дворянских родов. Так, в «дворовом» списке «разделенной» Думы значатся думные дворяне А.Ф. Нагой, Б.Я. Бельский, В.Г. Зюзин, Д.И. Черемисинов, Р.М. Пивов, М.А. Безнин, Б.В. Воейков, И.П. Татищев, печатник Р.В. Алферьев. Заметьте, порядок записи дворян определяется не случайностью, а важностью – местом – означенных особ[245].



   Московский кафедральный Чудов монастырь в Кремле, основанный св. Алексием, где были погребены В.Г. Зюзин и его дети. Фото 1880-х гг.



   Иван Васильевич Грозный скоропостижно умер за шахматами в ночь с 18 по 19 марта 1584 г. Василий Григорьевич Зюзин ненадолго пережил своего государя. Его кончину историки относят к 7093 г. (т. е. к периоду с 1 сентября 1584 по 31 августа 1585 г.). Перед смертью он принял постриг в Чудовом монастыре («во иноцех Варлам») и погребен у церкви Великого чудотворца Московского Алексия митрополита[246].

   По обычаю тех времен он еще при жизни построил в Москве церковь Живоначальной Троицы в Златоустовском мужском третьего класса монастыре, стоявшем между Мясницкой и Покровской улицами. Строение низкое, для зимнего служения, простой архитектуры, с одной главой, с приделом во имя Нерукотворенного Спасова образа[247]. Много лет спустя, не позже 1659 г., во время монастырского пожара церковь сгорела. Наследники Василия Григорьевича, его внучатые племянники Григорий и Никита Алексеевичи, как бы продолжая его дело, внесли большой благотворительный вклад для строения на месте сгоревшей новой трапезной церкви во имя Всемилостивого Спаса, которая была закончена в 1663 г. Церковь Спаса стояла позади алтарей церкви Иоанна Златоуста. Она была каменная теплая, с трапезной, под ней – хлебопекарня и прочие монастырские службы. Вновь были устроены святые ворота, каменные, с калиткой на большую улицу, по которой ездят с Флоровки (ныне Мясницкая) на Покровку.

   Нельзя не упомянуть пожертвование, внесенное в Златоустовский монастырь Зюзиными – в числе других благотворителей. «На церковное на новое строение и на трапезу [т. е. на построение Спасской трапезной церкви. – С.Я.] дано вкладу [в 1661 г. – С.Я.] от Григория Алексеевича по родителях его и по жене Наталии 420 р., сверх того образ деисус, двери царские и двое риз. Брат его Никита Алексеевич пожертвовал 150 р. да образ Спаса Нерукотворенный, обложенный серебром, венец и цата резные – крест напрестольный, паникадило большое, два средних «немецкого дела» (работы), всего с двумя бархатными ризами на 560 р. Он же по обещанию своему поставил в соборную церковь [1663 г. – С.Я.] два аналойных образа: воскресения Христова и св. Иоанна Златоуста; еще 40 образов в киотах поставлены им вокруг столпов в той же церкви; все они в серебряных ризах, венцы и цаты чеканной резной работы с каменьями. Перед местною иконою святителя Златоуста он устроил серебряную лампаду, а икону с житием обложил гладким серебром, украсив ризу золотыми дробницами, запонами и дорогими камнями: митра и цата низаны жемчугом. Последний вклад его – крест запрестольный кипарисный, покрытый гладким серебром; на нем 70 дробниц с мощами разных святых»[248].

   Судя по этой записи, на кладбище монастыря могли быть похоронены жена Григория и родители братьев: окольничий Алексей Иванович Зюзин и жена его Федора Григорьевна. Окольничий Алексей Иванович, сын родного брата Василия Григорьевича Зюзина, был известным послом, наместником Шатским. Последний раз он упомянут в Разрядах осенью 1618 г. – «за Яузою острог ставил». А на Крещение (6 января) 1619 г. жалован был в бояре известный военачальник князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, за которого в августе 1620 г. сговорила Елену Алексеевну Зюзину – уже без мужа – вдова Алексея Ивановича Федора Григорьевна.

   (Кстати, сказывал боярство князю Черкасскому боярин князь Алексей Юрьевич Сицкой, являвшийся в тот момент владельцем сельца Скрябина Скорятина тож, недавнего владения Зюзиных.)

   Ольга Васильевна, дочь Василия Григорьевича, жена Алексея Ивановича Годунова (в последние годы своей жизни – старица Ольга Алексеевского девичьего монастыря[249]), в «Духовной» в 1625 г. именно Федоре Григорьевне «да детем ее, а своим племянникам, Григорю да Василю да Миките Олексеевичем Зузиным» приказывала «душу свою поминать» и «погрести тело мое в Чюдове монастыре у великого Чюдотворца Алексея, со отцом моим, с Василием Григорьевичем, во иноцех с Варламом, да с братьями моими, с Ларионом да с Яковом, во иноцех со Иосифом». Их же она благословила «приданою своею вотчиною, отца своего благословения в Углецком уезде, в Богороцком стану, селом Спасским» с деревнями и пустошьми, на которые им выдала «крепостную свою запись»[250]. И вероятно, именно Федора Григорьевна или сыновья ее передали «Духовную» старицы Ольги в архив Златоустовского монастыря, где она и была обнаружена в 1870 г. при составлении исторического описания монастыря[251].

   В те времена поместья оставались в семье, если вместо отца на службу государю приходил его сын. Возможно, поэтому, пока был жив и служил отец, имя Якова – сына Василия Григорьевича Зюзина – в Разрядных книгах не появлялось; хотя он мог быть поверстан окладом, но отпущен домой. О Ларионе, которого упоминает старица Ольга в своей «Духовной», никаких иных сведений нет.

   Имя его лишь упомянуто в «Духовной» Ольги Васильевны, где сообщалось, что оба сына похоронены рядом с отцом в Чудовом монастыре, где она завещала похоронить и себя.

   Яков Васильев сын Зюзин в Боярском списке 7097 (1588– 1589) г. значился в числе стряпчих с платьем при царе Федоре Ивановиче[252]. После смерти Федора он подписал утвержденную грамоту об избрании на престол Бориса Годунова (1598 г.)[253]. И по росписи нового царя 25 мая 1599 г. взят был в том же чине в государев полк[254].

   В ноябре 1604 г. он, уже стольник, выделил 12 конных даточных людей в войско, посланное Борисом Годуновым с боярином и воеводой М.Г. Салтыковым против Самозванца[255]. Сам же в 1605 г. по указу Бориса Годунова отправился в Пронск в числе других стольников и стряпчих, разъехавшихся во многие города, чтобы собирать дворян и детей боярских в войско государя[256].

   Лжедмитрий I наступал на Москву не по Смоленской дороге, а через Чернигов. Северские земли были населены холопами, которых ссылали сюда уже при Грозном с наказом «писать в казаки», «чернью», бежавшей на теплый юг от голодной смерти. «Прелестные грамоты», агитировавшие жителей за «доброго царя», винившие Бориса Годунова во всех бедах, принесли свои результаты. Жители, не желая сопротивляться, вязали своих воевод и выдавали их Самозванцу, сдавали городки и крепости уже при сообщении о его приближении. Среди дворян сопротивлялись лишь немногие. Так пал Чернигов; так был сдан и Путивль, ключевой пункт обороны Черниговской земли и единственный из северских городов, где была каменная крепость.

   Разные источники по-разному описывают эти события. Восставший народ 18 ноября 1604 г. повязал воевод. Их увезли в лагерь Самозванца. И только третий воевода, дьяк Сутупов, в руках которого оказалась казна, отправленная Борисом Годуновым для войска, сам доставил деньги в лагерь Самозванца. Первым воеводой Путивля был член Боярской думы окольничий М.М. Кривой-Салтыков, а вторым – князь Василий Михайлов сын Рубец Мосальской.

   Лжедмитрий не стал народным вождем, хотя именно восстание низов помогло ему овладеть северскими городами. Из захваченных дворян он стал формировать Боярскую думу и двор, для чего присягнувшим «истинному» государю дворянам возвращал их воеводские должности, жаловал в бояре.

   Конечно, не все дворяне делали карьеру при дворе Лжедмитрия. М.М. Салтыков имел думный чин окольничего и далеко продвинулся по службе. Он еще в Путивле решительно отказался присягнуть Самозванцу, и путивляне поволокли его к «царевичу» на веревке, привязанной к его бороде. И в лагере «воровских» людей он не стал оказывать никаких услуг Самозванцу и не удостоился его милостей. А князь Мосальский, несмотря на свой княжеский титул и происхождение от князя Михаила Всеволодовича Черниговского, не принадлежал к первостатейной знати. При дворе Лжедмитрия он едва ли не первым сделал стремительную карьеру, став его ближним боярином. Он не покинул Лжедмитрия даже при разгроме под Севском. Говорили, что он спас Самозванца, дав ему своего коня во время бегства из-под Севска. Кстати, дьяка Сутупова Отрепьев сделал своим канцлером – главным дьяком и хранителем царской печати.

   Когда 13 апреля 1605 г. Борис Годунов скоропостижно скончался (от апоплексического удара), князья и бояре, стоявшие во главе армии Годунова под Кромами, решили перейти на сторону Лжедмитрия I, не желая подчиняться потомству худородного правителя, занявшему престол. Верные правительству бояре и воеводы бежали в Москву. Многие тысячи дворян, детей боярских и прочих ратных людей покинули лагерь, возвращаясь в свои замосковные и северные города. Через несколько дней присланный «царевичем» в Кромы князь Б.М. Лыков привел оставшиеся войска к присяге.

   Расстрига отпустил на три-четыре недели отдыха дворян и детей боярских, у которых земли были «по эту сторону от Москвы», т. е. из заокских городов – Рязани, Тулы, Алексина, Каширы и пр., «...и от того в городех учинилась большая смута». А с остальными войсками пошел на Орел и на Тулу, которые были заняты без всякого сопротивления[257].

   «А Рострига пришел на Тулу, и бояре и всякие люди, видя то, и по неволе поехали к Ростриге встречю... и дворяне многие, и столники, и стряпчие, и всяких чинов люди, и власти и гости. И Рострига послал к Москве боярина княз Василия Васильевича Голицына, да с ним ближних своих: боярина княз Василья Мосальского да печатника и думного дьяка Богдана Сутупова. И велел царя Борисова царицу Марию и царевича Феодора из государевых хором свести на старой двор и уморить злою смертью, а царевну Оксинью велел постричь... а Годуновых всех и до малого ребенка послат велел в городы по тюрмам с приставы...»

   Сын Бориса Федор, которому уже дали присягу, был задушен вместе с его матерью Марией Григорьевной (дочерью Малюты Скуратова). В то же время Лжедмитрий разослал по заокским городам бояр – «дворян и детей боярских велел для прелести верстат и дават оклады болшие»[258].

   20 июня 1605 г. Лжедмитрий въехал в Москву. А уже в конце июня новый царь собрал Боярскую думу и представителей разных сословий на суд над Василием Шуйским, обвиненным в заговоре против нового царя. Как подчеркнул автор «Нового летописца», Лжедмитрий «повеле собрати собор с приглашением духовных властей, бояр и лиц ис простых людей».

   На соборе бояре и дворяне не посмели открыто перечить царю. Василий Шуйский был осужден на смерть. Его даже подвели к плахе с воткнутым в нее топором. Но после собора думцы сделали все, чтобы не допустить казни. Лжедмитрий отсрочил казнь, потом заменил смертный приговор ссылкой и даже оставил В. Шуйского в Москве. А Думу обновил, удалив неугодных из столицы. Позже, играя роль кроткого и милосердного государя, он даже вернул Шуйских в Москву, возвратил им их конфискованные вотчины и имущество, после чего они заняли самое высокое положение в Думе[259].

   Сестра Якова Зюзина Ольга Васильевна была замужем за Годуновым Алексеем Ивановичем (сведений о нем не нашлось никаких). Нет сомнения, что родство с Годуновыми, даже весьма отдаленное, могло стать весьма неблагоприятным для Якова Зюзина, когда с приходом в Москву посланцев Самозванца начался бунт, «и дома, погреба, и канцелярии думных бояр, начиная с Годуновых, были преданы разгрому...» А после казни царской семьи имущество Годуновых, их родни и приверженцев было отобрано в казну. Самих же Годуновых отправили в ссылку – в Сибирь и в Нижнее Поволжье.

   Но судьба свела в эти смутные времена Якова Зюзина с князем Василием Михайловичем Мосальским. Зюзин женился на его сестре, Анне Михайловне. И в 7114 г. (1605–1606) Яков Васильев сын Зюзин был отослан вторым воеводой на Рязань (вместе с боярином князем Василием Кардануковичем Черкасским)[260]. А несколько позже Зюзин получил чин думного дворянина. В Разрядах Смутного времени отмечено, что 8 мая 1606 г. он присутствовал в этом чине на свадьбе Лжедмитрия с Маринкой и сидел следом за сокольничим и думным дворянином Гаврилой Григорьевичем Пушкиным. А на скамье свадебных боярынь, последней в ряду, сидела и «думного дворенина Яковлева жена Васильевича Зюзина Анна Михайловна». Ведь у стола государя «за кушаньем сидел боярин и дворецкой княз Василей Михайлович Мосалской» – ее брат, возглавлявший при самозванце Дворцовый приказ.

   Были на свадьбе Лжедмитрия и другие известные лица. В Грановитой палате невесту кратко приветствовал «тысецкой боярин князь Василий Иванович Шуйский», будущий царь. «У послов за ествою сидел стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский», будущий спаситель Москвы от польской интервенции. А у стола стоял среди других стольников князь Алексей Юрьевич Сицкой[261] (о нем будет речь позже).



   Деревянная застройка Москвы, XVII в. Гравюра из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию» (XVII в.)



   Вельможи усердно разыгрывали свои роли, но все уже знали, что за птица их государь. Свадебные пиршества, нарушившие все каноны русских православных обрядов, сопровождались множеством уличных инцидентов. Польские наемники затевали уличные драки, бесчестили женщин, что вызвало крайнее возмущение столичных жителей. В народе стали говорить, что царь – поганый, что он – некрещеный иноземец, оскверняет московские святыни. В заговоре, организованном немногочисленной боярской верхушкой во главе с В. Шуйским, участвовала и названая мать Самозванца Марфа Нагая, и его любимцы вроде Василия Голицына.

   Утром 17 мая 1606 г. вооруженные заговорщики ворвались во дворец, и вскоре Самозванец был убит, а тело его подвергли торговой казни: выезжавшие из Кремля дворяне хлестали труп кнутом, приговаривая, что убитый вор и изменник – Гришка Отрепьев[262]. То й же ночью бояре заседали до рассвета, деля власть. Выкрикнули В. Шуйского. И его сторонники быстро составили грамоту об избрании князя В. Шуйского на царство и отвели на Лобное место для представления народу. На Москве и в замосковных городах целовали крест новому царю.

   В Боярском списке 7115 г. (1606–1607), составленном, как видно, уже при В. Шуйском, Яков Васильевич Зюзин записан думным дворянином и назначен в поход окольничим[263]. Кстати сказать, все дарованные Самозванцем чины, звания, должности и владения царь Василий Шуйский сохранил за теми, кто не выступал против него.

   Положение новой династии было непрочным. В южных уездах, поддержавших Лжедмитрия I, переворот вызвал негодование: «...Черниговцы, и путимцы, и кромичи, и комарици, и вси рязанские городы за царя Василия креста не целовали и с Москвы всем войском пошли на Рязань: у нас-де царевич Дмитрий Иванович жив»[264]. По всей стране распространилась весть о том, что «лихие» бояре пытались убить «доброго царя»; появились новые самозванцы, с которыми царь Василий Шуйский не смог справиться за все пять лет своего правления.

   В полках, посланных В. Шуйским зимой 1606/07 г. под Калугу и осадивших там войска Болотникова, Яков Васильевич служил в наряде, т. е. при пушках. А когда в июне 1607 г. В. Шуйский послал войска для осады Тулы, где тогда разместились главные силы Болотникова, Яков Васильевич Зюзин состоял в сторожевом полку[265]. Позже в Разрядах он уже не упоминался. По предположениям историков, Зюзин погиб в дни этой четырехмесячной осады города Тулы. 100-тысячное войско Шуйского долго не могло взять город. И только когда догадались запрудить реку Упу, протекающую через город, и затопить продовольственные и пороховые склады, Болотников сдался.

   Но, судя по словам его сестры Ольги Васильевны в «Духовной...», Яков, по старому обычаю, перед смертью (возможно, будучи тяжело раненным в битве) принял постриг в Чудовом монастыре – во иноцех Иосиф. И после этого он был похоронен в Чудовом монастыре, рядом с могилой отца и брата. В Троице-Сергиевой лавре была похоронена его вдова Анна Михайловна, дочь князя Михаила Александровича Мосальского[266], скончавшаяся 19 ноября 1611 г.

   Ни Яков, ни Ольга Зюзины детей, как видно, не оставили, и владения перешли их двоюродному брату Алексею Иванову сыну Зюзину, а потом его вдове Федоре Григорьевне и детям – Григорию, Василию и Никите Алексеевичам. Последний стал боярином и новгородским воеводой, известным всей России после суда над ним в 1665 г. за «ложные приветы» от царя Алексея Михайловича бывшему патриарху Никону. Смертную казнь ему, после помилования, царь заменил ссылкой в Казань; поместья его и вотчины отобрали в казну, оставив двор и движимое имение на прокормление[267].

   Известен дом Никиты Алексеевича Зюзина. Он стоял на Лубянке при повороте к Кузнецкому мосту напротив колокольни церкви Введения Пресвятой Девы, построенной на месте старой каменной церкви в 1518 г.[268] Кто знает, может, в этом же доме жили и Василий Григорьевич Зюзин, и сын его Яков Васильевич.

   Это были самые именитые представители рода Зюзиных. В правление царевны Софьи Алексеевны (1682–1684) при подаче родословных род Зюзиных вошел в первый разряд – боярских родов (роспись подал Иван Иванов Зюзин)[269]. Скорее всего, знаменитой фамилия стала именно после Никиты Алексеевича Зюзина, а потому и закрепилась за двумя селениями, уже перешедшими к тому времени к другим владельцам. Одно из них – сельцо Скрябино Скорятино тож Чермнева стану, вероятнее всего, было продано еще Яковом и перешло во владение стрелецкого головы Федора Ивановича Челюсткина.

Стрелецкий голова Челюсткин

   Стрелецкий голова Федор Иванов Челюсткин упомянут как владелец сельца Скрябино, Зюзино тож, в документе от 1618 г.[270] Как будто именно в этот год он был известен как стрелецкий голова. Но при изучении архивов я нашла его в «Списке стрелецких голов и сотников», служивших еще Ивану Грозному («Голова Федор Челюстькин. Его приказу сотники: Иван Некрасов, Семен Ретькин, Богдан Ходырев, Микита Зеленой, Богдан Тарасов»)[271]. Значит, стрелецким головой он стал еще до 1584 г., до кончины Ивана Грозного. И был им в последующие 35 лет? Или это только молва о прошлой славе оставила за ним это звание?

   Многие ли знают, кто такие стрельцы? Так, какие-то легенды о стрелецких бунтах, и не больше. А ведь стрелецкие отряды (полки), впервые созданные по указу Ивана Грозного в 1550 г., стали основой первого профессионального войска в русском государстве.

   Дворянские отряды, созывавшиеся лишь по надобности («по вестям с украйны» о намерениях врага), не имели ни хорошей выучки, ни современного вооружения. Дедовское оружие – сабля и лук – были дворянам привычнее. Огнестрельное оружие тех времен – пищали – были тяжелы и требовали постоянного «навыкания» в обращении с ними. И их отдавали военным слугам-холопам. Ведь каждый дворянин должен был явиться «конен, люден и оружен», т. е. привести людей и лошадей сообразно с размерами поместья, вооружиться сам и вооружить своих людей. Приезжие дворяне не имели такого цветного платья, оружия и сбруи, как дворяне государева полка. В XVI в. более зажиточные имели стальной шлем, кольчугу и панцирь, наручники, наколенники, саблю, копье, лук со стрелами. Бедные довольствовались медной шапкой-мисюркой, иногда с сеткой для защиты шеи и очень несложным вооружением. В XVII в. дворянин иногда тратился и на огнестрельное оружие – пищали и пистоли, – но редко кто пользовался им умело, так как искусству владеть таким оружием никто правильно не обучался, а недолгий военный навык скоро забывался.

   Конный жилец



   На смотрах перед государем дворяне старались блеснуть, особенно в присутствии иностранцев. Вот каков отзыв одного из польских дворян, наблюдавших такой смотр, об отряде конных жильцов: «Цвет длинных красных одеяний был на всех одинаков; сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру. Отряд казался ангельским». Крылья делались из орлиных перьев и прикреплялись ремнями к плечам. Однако блестящая дворянская конница представляла из себя лишь толпу всадников, которые были одеты в цветное платье, шапки из золотой парчи, отороченной мехом и украшенной самоцветными камнями, с поводами из золотых и серебряных цепей и бубенчиками, привязанными к копытам лошадей; наши «шевалье» не соблюдали никакой дисциплины и мешали друг другу.

   Столь же нестройную толпу представлял из себя полк московских подьячих всех московских приказов. На войну их отправляли редко, но ежегодно проводили смотры. И для этого Разрядный приказ тщательно вел списки всех подьячих и оружия, которое у них имеется. Получавшие большое жалованье являлись на смотр на конях, одни с пищалями, другие с пистолями, иные с саблями. Подьячие низшего оклада являлись пешими, вооруженными только старинной рогатиной. Но если кто на смотр не являлся или представлял оружие не в должном порядке, того ждало наказание: «тем в приказех не быть и жалованья им не давать».

   Отряды пищальников, набираемые из ремесленников на время войны, были малочисленны и недолговечны. Ведь ремесленники обязаны были идти на службу со своими лошадьми, оружием, порохом, свинцом и припасами. И хоть часть расходов брал на себя город, бедным ремесленникам не под силу были такие тяготы. Да и от хозяйства отрываться разорительно.

   Иван Грозный понимал, что подобное воинство не выдержит напора стройных рядов шведов и поляков, и не остановился перед значительными затратами, чтобы составить отряд постоянного войска, отряд стрельцов, конных и пеших. И после указа от того же 1550 г. из посадских и вольных охочих людей были набраны шесть стрелецких отрядов по 500 человек в каждом. Отбирали строго: добропорядочных, крепкого здоровья и желательно семейных. Значит, возраст молодых стрельцов был не менее 18–20 лет. Поселили стрельцов с семьями в Москве в Воробьевой слободе.

   При Грозном численность стрельцов доходила до 12 000 чел., из которых в Москве оставалось до 5000 чел., а прочие были расположены по городам, преимущественно пограничным. Число московских стрельцов постепенно росло, и в начале XVII в. их было 2021 пеших и 5566 конных, а в 1681 г. число московских стрельцов достигло внушительной цифры – в 20 000 чел., из которых большая часть была пешего строя.

   Стрельцы носили сперва железные, а потом суконные с меховой опушкой шапки и длинные кафтаны с откидным воротником, причем каждый полк имел свой цвет кафтанов: красный, светло-зеленый, темно-зеленый, мясной, луковый, серогорячий, лимонный, брусничный, осиновый, крапивный и прочее. Названия цветов были иногда столь замысловаты, что трудно было и вообразить. Кафтаны на груди были украшены поперечными золотыми шнурами, которые были проще или роскошнее, смотря по чину. Оружие стрельцов состояло из бердышей, которые они втыкали перед собой ручкой в землю, из сабель, из луков со стрелами, которые потом были заменены пистолетами и пищалями, очень тяжелыми и неудобными. Некоторые стрелецкие сотни имели мечи и копья и назывались сотнями копейщиков. При каждом полке было несколько пушек, обычно пять, но прислуга состояла не из стрельцов, а из пушкарей.

   Стрельцы находились на полном государственном содержании, получая из казны денежное, хлебное и земельное жалованье. В качестве последнего московским стрельцам предоставлялся участок дворовой и огородной земли в особых стрелецких слободах, а также пособие для постройки двора. А так как жалованье им выдавалось раз в год (простым стрельцам от 10 руб. и больше), то им разрешалось заниматься торговлей и ремеслами со значительными привилегиями. К тому же стрельцы освобождались от податей. Поэтому среди стрельцов были весьма популярны ремесла и торговля, в которых они преуспевали.

   Стрелецкая служба была пожизненной и наследственной. Только старческая дряхлость, неизлечимая болезнь или тяжелая рана освобождали от службы и переводили в разряд отставных. Случалось, что стрелец находился «под ружьем» более семидесяти лет. Сыновья стрельцов были на учете, голове предписывалось «их никуды не распущать», но они становились в ряды войск лишь тогда, когда становились «прожиточны», т. е. обзаводились собственным хозяйством. При Алексее Михайловиче среди торговцев Охотного ряда они занимали едва ли не первое место, и у них покупали всякие запасы для царского двора. Но чем более зажиточным становился стрелец, тем менее хотелось ему перегружать себя службой. «Прожиточные» стрельцы отказывались от должностей, сопряженных с постоянными заботами, – от должностей пятидесятника и десятского, не хотели порой идти в поход, на войну или в провинциальные гарнизоны.

   Кроме московских дворян были еще и городовые, несшие службу в порубежных городах. Служба последних оплачивалась хуже, но они получали земельные участки – наделы.

   Московские стрельцы несли караульную службу, переменяясь по неделям. Они охраняли царский дворец, дежурили в палате, устроенной для них под Красным крыльцом, стояли на стенном карауле, у городских ворот, на съезжих дворах, в кабаках и т. д.

   «А на вахту ходят те приказы посуточно; и на царском дворе и около казны з головою стрелцов на стороже бывает по 500 человек, а досталные по городом, у ворот, по 20 и по 30 человек, а в ыных местех и по 5 человек; а чего в котором приказе на вахту не достанет, и в дополнок берут из иных приказов. А в праздничные дни, которой приказ стоит на вахте, и им с царского двора идет в те дни корм и питье доволное...»

   В случае пожара стрельцы обращались в пожарных и, отбросив свои бердыши, брали в руки водоливные трубы, топоры и ведра.

   Но стрельцы не находились в Москве безвыездно. Часть их уходила на войну («Их же, стрелцов, посылают на службы в полки з бояры и воеводы приказа по два и по 3 и болши, по войне смотря...»). Нередко стрельцы сопровождали и русские, и иностранные посольства, отправляли гарнизонную службу в пограничных городах, причем срок таких командировок был годичный (как и заведено было тогда на Руси – службу «годовали»).

   Редко выезжал только Стремянной полк, представлявший собой лейб-гвардию царя, ехавший у него «при стремени» и охранявший его особу вместе с Государевым дворянским полком. В Стремянной полк выбирались лучшие люди из других полков. Сюда назначались за «полонное терпение», т. е. вышедшие из плена, за «кровную службу», т. е. за раны, за «язычные приводы», т. е. за поимку и привод лазутчиков.

   Стрельцы распределялись по приказам (позднее – по полкам). Но приказы не были одинаковы. В одном могло быть более тысячи рядовых, а в другом – менее пятисот. Приказы назывались по именам своих командиров и числились по номерам: 1-й, 2-й, 3-й и т. д., означавшим старшинство; в случае особых заслуг царь повышал номером отличившийся приказ. Приказы делились на сотни, полусотни и десятки. Соответственно во главе приказа стоял голова, сотни – сотник, затем пятидесятник и десятник.

   Интересно, что в упомянутом выше «Списке стрелецких голов и сотников» названо девять голов вместе с теми сотниками, что были у них в приказе. Федор Челюсткин в списке седьмой. В каждом из этих приказов по пять сотников. В том же списке перечислены шестеро, что «при Иване Васильевиче и при царе Федоре Ивановиче были головы». Среди них Челюсткин не назван, из чего можно понять, что стрелецким головой при Федоре Ивановиче он уже не был. Как, впрочем, и еще семеро из девяти голов, упомянутых выше. Вероятно, и Федор Челюсткин, и другие семеро сменили службу. В те времена это было естественно для служилых дворян.

   На должность головы назначались обычно дворяне. Эта должность была настолько почетной, что в торжественные дни за царским столом всегда сидели один или несколько московских стрелецких голов. Подчинялись они Стрелецкому приказу. Им давали не только поместья, но и дворовые места в Москве и денежные пособия для постройки на них дворов. Кроме того, им шло значительное хлебное и денежное жалованье (до 200 руб.). Если у кого из стрелецких офицеров было поместье, то жалованье уменьшалось соответственно числу крестьянских дворов.

   Голова был почти полным хозяином в своем приказе. Он даже судил подчиненных ему стрельцов по всем их искам друг на друга и по уголовным делам, исключая наиболее важные, как-то разбой, убийство и пр. Провинившихся голова мог наказывать арестом, батогами и кнутом. Голова набирал новых стрельцов на убылое место, чтобы число стрельцов было «против государева указу». Он раздавал им жалованье, назначая молодым меньше, а старым больше, выдавал оружие и следил за его исправностью. В его обязанности входило и обучение стрельцов стрельбе из пищалей. Но так как это не каждому удавалось, нередко приходилось обращаться к иноземным инструкторам.



   Мушкетер-иноземец



   Стрельцы: рядовой, знаменщик, начальствующие лица



   Иноземцев, принимаемых на русскую службу, экзаменовали, проверяя их умение обращаться с мушкетом и с пикой, после чего принимали их в офицерском чине.

   Ближайшими помощниками стрелецкого головы были полуголовы и сотники, назначаемые из детей боярских. Пятидесятники и десятники выходили из выслужившихся рядовых. Они делали стрельцам перекличку два раза в день, утром и вечером, и следили за поведением стрельцов своего отделения.

   По мере того как число стрелецких приказов увеличивалось, возрастало и число слобод (за счет выселения черных людей). Самые старинные стрелецкие слободы размещались за Москвой-рекой, как бы прикрывая город от шедшего с юга страшного врага – крымских татар. Постепенно стрелецкие слободы появились по всей Москве, преимущественно в Земляном городе – кольцом, у всех ворот, как бы защищая город. Стремянной полк был расположен по Лубянке и прилегающим переулкам.

   Каждая стрелецкая слобода имела свой административный центр, съезжую избу, в которой заседал голова с приставами и подьячими. Тут происходил суд над стрельцами, за решеткой сидели арестованные, тут хранились все деловые книги приказа и слободы, указы, челобитья, жилые записи и пр.

   Стрелецкий голова Федор Челюсткин, служивший Ивану Грозному, стал не нужен в Москве, когда при новом царе правителем стал Борис Годунов. Его имя появляется лишь в Боярских списках 1602–1603 гг. – сначала в звании жильца от дворян г. Олексина, где он владел большим имением в 500 четей, а позже как дворянина в Списке дворовых из городов по выбору, относящегося к началу XVII в.[272] А через год его послали в приграничный город Путивль[273]. Были тогда в Путивле воевода «князь Григорей княж Константинов сын Волконской да головы Третьяк Якушкин да Семен Ушаков. И князь Григорью и Семену велено ехать к Москве, а на князь Григорьево место велено быти воеводе князю Володимеру княж Иванову сыну Клобукову-Мосальскому, да голове Третьяку ж Якушкину; да по вестем велено быти в прибавку голове Федору Челюсткину. И после того князю Володимеру велено ехать к Москве, а на его место велено быть воеводе князю Василью княж Михайлову сыну Мосальскому да головам Третьяку Якушкину да Федору Челюсткину...»

   А с юга уже шли войска Лжедмитрия I. Положение в стране было тяжелое, и государь Борис Годунов послал в Путивль с казной для выплаты жалованья окольничего Михаила Михайловича Кривого-Салтыкова и дьяка Богдана Сутупова. В Разрядах при этом не упоминается, что голова Федор Челюсткин отбыл из Путивля в Москву – ведь он там не отслужил еще и года, как положено было при росписи Разрядов. К тому же в Путивле было две сотни стрельцов, и опыт недавнего стрелецкого головы Ф. Челюсткина мог пригодиться в столь опасный момент. Значит, он оставался в Путивле, когда через Чернигов, по северским землям к Путивлю подошли войска Лжедмитрия.

   «Прелестные грамоты» Самозванца, агитировавшие за «доброго, истинного царя», оказались сильнее оружия и воинского успеха. Жители не желали сопротивляться и сдавали города, захватывая своих воевод. Путивль, ключевой пункт обороны Черниговской земли, единственный из северских городов, где была каменная крепость, пал из-за предательства жителей. 18 ноября 1604 г. они повязали воевод, не пожелавших присягнуть Самозванцу. А стрельцы упорно отбивались от восставших. Только через два дня повстанцы дали знать «царевичу» о «поимании 200 стрельцов московских», а 21 ноября выдали ему стрелецкого голову и сотников.

   Лжедмитрий был милостив к дворянам, переходившим на его сторону. И они, не желая садиться в тюрьму, постепенно соглашались служить «вору».

   Трудно сказать, с кем был Ф. Челюсткин. Имя его долго не появлялось в Разрядах. Возможно, именно в эти годы (1604–1607), оставшись не у дел, состоятельный стрелецкий голова прикупил себе имение у Якова Васильевича Зюзина. Ведь будучи знаком с князем Василием Михайловичем Рубец Мосальским (служа под его началом в Путивле), он с его помощью мог выжить в той замятне, что навалилась на Москву, мог познакомиться с зятем князя, а потом и купить у того подмосковное поместье – сельцо Скрябино Скорятино тож.

   А когда в Москве кончилась власть Лжедмитрия I, Ф. Челюсткин, несомненно, служил новому царю Василию Ивановичу Шуйскому. Разрозненные разрядные записи Смутного времени сохранились не полностью и не дают полной картины служебной занятости всех российских дворян. Но, судя по сохранившейся в Разрядах записи от 1610 г., после сообщения о том, что «царь Василий постригся во 118-м году, июля в 9 день» (после разгрома царского войска у д. Клушиной бояре принудили Шуйского в июле 1610 г. принять постриг), Челюсткин тогда служил в войске, стоявшем «на украйне для приходу крымских и ногайских людей». Он был уже вторым воеводой в сторожевом полку[274].

   После свержения царя В. Шуйского (17 июля 1610 г.) боярское правительство (т. н. Семибоярщина) уже в августе подписало договор о признании русским царем 15-летнего королевича Владислава, сына польского короля Сигизмунда III, и отправило посольство к Сигизмунду, который в это время осаждал Смоленск. Александр Корвин Гонсевский, польский военачальник и дипломат, бывший на свадьбе Лжедмитрия I в качестве польского посла, вновь прибыл в Москву, теперь уже с армией Сигизмунда III. По приглашению Семибоярщины он вошел в столицу летом 1610 г. с войском коронного гетмана С. Жолкевского. После отъезда Жолкевского в Смоленск (чтобы ускорить приезд королевича) Гонсевский являлся начальником польского гарнизона в Кремле. Бояре готовы были признать иноземного королевича, но лишь при условии принятия им православия.

   Однако Сигизмунд III не соглашался ни на православие, ни на отдельное существование России. Он добивался сдачи Смоленска и полного объединения двух государств под польским управлением. Он так и не отпустил 15-летнего королевича в Москву.

   В декабре 1610 г. в Калуге был убит Лжедмитрий II. В начале 1611 г. в Переяславле Рязанском П. Ляпунов начал собирать ополчение против поляков. И Гонсевский, судя по этому письму, хотел обеспечить поддержку королевича русскими войсками, стоявшими на засечной черте, чтобы они не встали на сторону Ляпунова. Вероятно, подобные письма он рассылал и другим русским военачальникам.



   Изгнание поляков из Кремля. Художник Э. Лисснер



   По Боярскому списку 7119 г. (1610–1611) – «сочинен до московского разорения при Литве с писма Думного Дьяка Михайла Данилова» – дворянин Федор Иванович Челюсткин служил «на Коломне»[275]. Вероятно, именно туда 3 февраля 1611 г. была направлена грамота Александра Гонсевского, который «писал к Василью Сукину да к Федору Челюсткину да к дьяку к Степану к Звягину, чтоб они королевичу служили, к смуте не приставали»[276]. Судя по формулировке обращения, В. Сукин был в Коломне первым воеводой, а Ф. Челюсткин – вторым.

   Когда после изгнания поляков в феврале 1613 г. Земский собор избрал царем 16-летнего Михаила Романова, Федор Иванов сын Челюсткин служил на засечной линии вторым воеводой (теперь с князем Иваном Андреевичем Хворостининым) в сторожевом полку, стоявшем в Новосили[277]. Большой полк стоял в Туле, передовой – в Мценске. В 1614 г. Ф. Челюсткин – по-прежнему второй воевода сторожевого полка, расположенного в Новосили, а когда в том же году сторожевой полк отвели, Челюсткина оставили воеводой в этом городке[278].

   В Смутные времена многие дворяне получали земельные пожалования от очередного правителя. С появлением Михаила Романова все спешили утвердить эти пожалования. Обращался с челобитьем и Федор Челюсткин «на старую его вотчину по царе Васильеве даче на 160 чети». 10 июня 1613 г. из Печатного приказа ему была отправлена «жаловальная грамота, запечатанная кормленою красною печатью»[279]. Не исключено, что эта «царя Васильева дача на 160 чети» могла быть сельцом Скрябиным, Зюзино тож. Если Яков Зюзин не успел продать сельцо, а сам был смертельно ранен под Тулой и вскоре умер, вотчина переходила в государево распоряжение. И царь Василий мог, жалуя Федору Челюсткину должность воеводы, дать ему (в 1608–1609 гг.) в награду и новую вотчину.

   В ноябре 1614 г. Федор Челюсткин находился в Москве. В это время его послали встретить и переписать пришедших из-под Устюжны казаков[280]. Много разных шаек бродило по России после Смуты. Одна из таких групп, «собрався многими людми, пришли под Москву и стали на Троецкой дороге в селе Ростокине; а к Москве присылали к Государю бити челом, что они хотят Государю служить, и воровать впредь не учнут, а на государеву службу, где Государь велит, идти готовы». Царь послал двух дворян, в том числе и Ф. Челюсткина, «переписать и разобрать, сколько их пришло под Москву».

   В 1616 г. Ф. Челюсткин получил почетное поручение: ехать посланником в Крым с дьяком Петром Даниловым. Это было последнее упоминание в Разрядах о нем. Когда он вернулся из вражеского стана, кто знает...



   Посольский двор. Рисунок из книги А. Мейерберга «Путешествие в Московию», XVII в.



   Не исключено, что Челюсткин, уезжая в 1616 г. посланником в Крым, успел продать князю Алексею Юрьевичу сельцо Скрябино Скорятино Зюзино тож. С 1618 г. это купленное поместье по ввозной грамоте получил князь А.Ю. Сицкой. Но к 1627 г. относится сообщение о том, что дворянин Федор Челюсткин имел поместную землю в Гороховском уезде близ посада Гороховец, стоявшего на реке Клязьме – у перевоза через ее приток, речку Суворшу. Вероятно, он тогда еще был жив.

Князь с реки Сити

   Князь Алексей Юрьевич Сицкой, несомненно, мог быть знаком с Федором Ивановичем Челюсткиным. В 1613 г. на службе в Новосили Челюсткин был вторым воеводой в сторожевом полку, где первым воеводой был князь Иван Ондреевич Хворостинин. А кравчий князь Хворостинин и стольник князь Сицкой еще в мае 1606 г. стояли у стола, служа Лжедмитрию I при встрече польских послов, а позже при его свадьбе с Мариной Мнишек[281]. С 1614 по 1616 г. и Челюсткин, и Сицкой бывали в Москве и благодаря общему знакомому могли познакомиться и далее встречаться. Возможно, что Челюсткин, уезжая в 1616 г. посланником в Крым, успел продать князю Алексею Юрьевичу сельцо Скрябино, Скорятино, Зюзино тож. Князь Сицкой по государевой ввозной грамоте 1618 г. закрепил за собой это купленное поместье. С 1618 г. это купленное поместье по ввозной грамоте получил князь Сицкой. Писцовая книга 1627–1629 гг., в которой упоминается эта ввозная грамота, – самый ранний из известных документов на владение Зюзином[282].

   Князья Сицкие ведут свой род от князя Семена Федоровича, представителя второй ветви ярославских князей, писавшихся по общему прозванию удела моложскими князьями. Он получил в собственность окрестности течения реки Сити, впадающей в Мологу, и по месту своего владения прозывался Сицким. (Фамилия эта писалась в документах по-разному: Ситцкой, Ситской, Сицкой. Остановлюсь на последнем варианте, наиболее употребимом. Кстати, окончание «ой» характерно для русского написания фамилий. Но в XIX в. фамилии стали писаться с окончанием «ий», по созвучию с польскими фамилиями.) Река Сить ныне впадает в Рыбинское водохранилище, но по-прежнему течет среди лесов по болотам и рыхлым торфяникам. Многозначно слово сить – это трухлявое, ячеистое, дуплистое дерево; это болотное растение рогоз, ситник, куга; это сеть на олонецком говоре. Все эти понятия живы и до сих пор в тех местах.

   Дед Алексея Юрьевича боярин Ивана Грозного (1568) князь Василий Андреевич пал в бою в Ливонии под стенами Вендена (1577). От брака с Анной Романовной Юрьевой-Захарьиной (ум. 1573), младшей сестрой первой супруги Грозного, он имел трех сыновей. У старшего, Юрия, Алексей был единственным сыном. Вероятно, благодаря родству с Иваном Грозным Василий Андреевич приобрел двор в Кремле на восточной стороне древней площади Заруба рядом с двором бояр Морозовых, которые были старожилами в Кремле, сидевшими здесь еще в XV в.

   У князя Василия Андреевича Сицкого был дядя – князь Конон (Иван) Федорович, раньше него ставший боярином при Иване Грозном и умерший в 1568 г. Внук его князь Иван Васильевич был при Иване Грозном воеводой, а при царе Федоре Ивановиче – боярином (1585). Он также был женат на Евфимии Никитичне Романовой, дочери Никиты Романовича – брата Анастасии и Анны Романовых. Князь Иван Васильевич владел кремлевским двором после Василия Андреевича.

   В 1601 г. царь Борис Федорович Годунов, истребляя родство Романовых, сослал князя Ивана Васильевича в Кожеозерский монастырь, где он и скончался в 1608 г., а жену его – в Сумский острог, где она скончалась в 1601 г.[283] Сын их Василий Иванович был бездетен, и многие вотчинные земельные владения (в том числе и жребий с. Покровского на реке Сити с деревнями) перешли после дяди Ивана Васильевича князю Алексею Юрьевичу – уже при боярах, правивших после царя Василия Шуйского. Кремлевский двор тоже перешел в его владение, когда в Москве прошли Смутные времена, а править стали Романовы, его родственники. (Дедушкой избранного на Земском соборе на престол царя Михаила Федоровича был Никита Романов, родная сестра которого Анна Романова – бабушка князя Алексея Юрьевича Сицкого. А князь Алексей Юрьевич Сицкой, стало быть, – троюродный брат царя.)

   Палаты бояр Романовых. Фото 1880-х гг.



   При царе Федоре Ивановиче в боярском списке 7097 г. (1588– 1589) князь Алексей княж Юрьев сын значится в числе стольников с пометкой: «Все с государем»[284]. Кстати сказать, в этом списке все чины имели такую пометку. (Среди них значился и стряпчий с платьем Яков Васильев сын Зюзин.) Возможно, царь Федор Иванович собирался куда-то в поход, и в списке были перечислены все, кто отправлялся с государем.

   Верстали окладом (брали на службу) тогда уже после 14 лет. Юноши знатных фамилий проходили начальную службу в царском дворце, а близкие по родству – в комнатах, при царе или царевиче, чтобы послужной список не был унизителен для их звания. Здесь они могли показать, кто на что способен. Годится ли юноша для ратной службы – и тогда он мог получить назначение на должность головы или даже воеводы, для начала в один из маленьких русских городков близ украйны (так называли тогда приграничные полосы оборонительных засек на особо опасных для вражеских набегов направлениях; были украйны крымская, ногайская, польская и т. п.). Или, имея способности лишь к придворной службе, он мог состариться в комнатных службах.

   В 1597 г. стольник, князь Алексей Сицкой присутствовал в Большой Грановитой палате при приеме цесарского посла. В 1598 г. – подписался под утвержденной грамотой об избрании царем Бориса Федоровича Годунова[285].

   В апреле 1598 г. в Разряде, составленном для похода государя Бориса Федоровича Годунова в Серпухов, князь Алексей княж Юрьев сын Сицкой в государевом полку назначен «в головах и в ясаулех быть из украинных городов из воевод». Судя по последней формулировке, Сицкой был отозван из города, где он уже был воеводой. Через год он назначен воеводой в Шатцк (да с ним голова Степан Колтовской)[286].

   С 1600 г. царь Борис Федорович стал назначать бояр и воевод в Казань, Астрахань и в понизовые города, а также в сибирские города: расширялись охраняемые Московским государством границы. И истребляя родство Романовых, многих их родственников (Сицких, Черкасских, Шереметевых) он послал на службу в дальние города. Князь Алексей Юрьев сын Сицкой два срока годовал воеводой в казанском пригороде Ядрине (7111, 7112 гг.)[287].

   Осенью 1604 г. войска Лжедмитрия I вступили в пределы Московского государства, и за два месяца многие южнорусские города перешли на его сторону. Внезапная смерть Бориса Годунова, восстание в Москве, поднятое посланцами Лжедмитрия I, разгром царского дворца – эти события привели к победе Самозванца. Боярская дума согласилась на передачу власти Лжедмитрию. Мудрено ли, что к новому царю, признанному обществом, пошли почти все? «А Рострига пришел на Тулу и бояре и всякие люди, видя то и по неволе поехали к Ростриге встречю; и приехали к нему на Тулу бояре: княз Иван Михайлович Воротынский, княз Никита Романович Трубецкой, и дворяне многие, и столники, и стряпчие, и всяких чинов люди, и власти [церковные. – С.Я.], и гости». Среди дворян и стольников был, вероятно, не только князь Алексей Юрьев сын, но и другие Сицкие. В Разрядах Смутного времени наиболее подробные и пространные записи касаются свадьбы Лжедмитрия I, состоявшейся 8 мая 1606 г. Да и за год его правления все больше пополнялся двор Самозванца. В числе поезжан названы князь Андрей княж Васильев сын и князь Андрей княж Данилов сын Сицкие. А князь Алексей княж Юрьев сын – по родословию старший тогда среди всех князей Сицких – оставался стольником, и хотя был уже прежде воеводой, большей или равной военной должности у Лжедмитрия I не имел. Возможно, не проявлял особого рвения. Должностей Лжедмитрий I не жалел лишь для тех, кто хотел ему служить.

   Когда 2 мая 1606 г. в Москву прибыла царская невеста Марина с отцом, ему была устроена встреча, на которой у стола стояли стольники: князь Иван Андреевич Хворостинин и князь Алексей Юрьевич Сицкой. Через несколько дней, на свадьбе Лжедмитрия I, стольников пожаловали должностью кравчих. «...У стола стояли: кравчей княз Иван Ондреевич Хворостинин, да княз Данило Иванович Мезецкой, да княз Олексей Юрьевич Сицкой...»[288] Много бояр и дворян было здесь. Да что говорить – тысяцким на свадьбе Самозванца был князь Василий Иванович Шуйский, и даже «у послов за ествою сидел стольник княз Дмитрий Михайлович Пожарский» – будущий освободитель России от поляков.

   После заговора, в результате которого вскоре после свадьбы, 17 мая 1606 г., Самозванца убили и власть получил князь Василий Шуйский, был составлен Боярский список 7115 г. (1606–1607), где рядом с фамилией стольника А.Ю. Сицкого приписано: «Кравчей»[289]. Шуйский не изменил ни одного чина, полученного служилыми людьми от Самозванца, как бы признавая этим законность всех его действий, наград и пожалований. Но должности давал по своим соображениям.



   Одежда рынд (оруженосцев)



   Через год, в мае 1607 г., князь Алексей Юрьевич Сицкой значился рындой с копьем при государе Василии Ивановиче Шуйском, когда он отправлял бояр с войсками под Тулу, где находились войска Ивана Болотникова и отряды тверских казаков под командованием Илейки Муромца (Ильи Горчакова), объявившего себя сыном царя Федора, «царевичем Петром». Отпустя три полка на Тулу, царь пошел под Олексин. Взяв город, царь вернулся со своим полком под Тулу. И князя Алексея Юрьевича Сицкого повысили – он находился при царе рындой с другим саадаком[290]. Рында – это оруженосец. При царе были разные рынды, в зависимости от случая: со знаменем, с большим саадаком, с другим саадаком, с копьем, с рогатиной, с пищалью и т. п. (Саадак – татарское слово, означающее не только чехол на лук, но и весь прибор: лук с налучником и колчан со стрелами.)



   Соборы Кремля при царе Василии Шуйском. Перенесение мощей святого царевича Дмитрия



   Если в 1588 г., в начале службы, стольнику князю Сицкому было минимум пятнадцать лет, то теперь ему, все еще стольнику, стало уже тридцать пять. Рындами же назначали молодых людей не старше тридцати, когда они еще нигде не служили. А Сицкой ведь уже был воеводой. Могло ли нравиться ему такое назначение? Едва ли. Но Шуйский и не стал бы назначать воеводой родственника Филарета Романова, которого обвиняли в составлении подметных писем от имени как бы спасшегося Лжедмитрия уже после переворота и его уничтожения.

   Филарета сразу после переворота нарекли патриархом Московским. Но через неделю появились вышеупомянутые письма. На Красной площади собралась огромная толпа, и начался мятеж, который подавили в тот же день. Следствие о волнениях и наказание виновных дало Шуйскому повод пересмотреть решение об избрании Романова на пост главы церкви. Филарета спасло то, что в дни розыска его не было в Москве – Шуйский послал его в Углич за мощами царевича Дмитрия. Для торжественности собственной коронации он хотел предварительно захоронить мощи в Архангельском соборе. Из-за мятежа Шуйский не стал ждать возвращения Филарета с мощами; коронация прошла срочно, без особой пышности. А когда через три дня Филарет вернулся, то и захоронение скомкали. Спектакль не получился.

   В 1608 г. Алексей Юрьевич Сицкой был в числе перебежчиков в лагерь Лжедмитрия II в Тушине[291]. Скорее всего, это произошло потому, что на сторону «тушинского вора» перешли многие противники Шуйского, в том числе князья Трубецкие и Голицыны, бояре Романовы. Лжедмитрий II пользовался поддержкой Филарета Романова. Ростовский митрополит Филарет при взятии в октябре 1608 г. Ростова отрядами «тушинского вора» был отправлен в Тушино и провозглашен патриархом Московским. Филарет в миру – Федор Никитич, отец будущего царя Михаила Федоровича. Отец Федора, Никита, и бабушка князя Алексея Юрьевича Сицкого, Анна, – родные брат и сестра. Значит, Федор Никитич Романов – дядя, а его сын Михаил – троюродный брат князя Алексея Юрьевича Сицкого.

   Когда 17 июля 1610 г. бояре и дворяне свергли Василия Шуйского с престола, власть в Москве перешла к Боярской думе, фактически к группе бояр, в которую входил и боярин И. Романов, родной брат Филарета и дядя А.Ю. Сицкого.

   17 августа под Москвой был подписан договор о призвании на русский престол польского королевича Владислава при условии принятия им православия. А уже 28 августа служившие Лжедмитрию II «литовские люди Ян Сапега с товарищи и русские люди бояре М. Туренин, да князь М. Долгорукой, да воровские советники кн. Ал. Сицкой, А. Нагой, Гр . Сумбулов да дьяк Петр Третьяков и всякие служилые и неслужилые люди вину свою государю королевичу принесли»[292]. В декабре не стало и Самозванца – его придворный, крещеный ногайский татарин, стольник Петр Урусов, зарубил Лжедмитрия II на охоте.

   Боярская дума. Художник А.П. Рябушкин



   В Боярском списке 7119 г. (1610–1611) князь Алексей Юрьевич Сицкой уже дворянин[293].

   Когда в начале 1613 г. Земский собор избрал царем 16-летнего сына Филарета, князь Сицкой, в числе всех других бывших на соборе лиц, поставил свою подпись на оборотной стороне Утвержденной Грамоты об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова[294].

   Его сразу же отправили воеводой в Торопец на место князя В.И. Туренина[295], откуда он вернулся через два года и 25 марта 1615 г. был пожалован в бояре (а сказывал ему боярство постельничий и печатник Константин Иванович Михалков). Тогда же был у стола у государя, после чего государь пожаловал ему за Торопецкую службу шубу и кубок. В июне 1615 г. вернулся из-под Смоленска стольник и воевода князь Д.М. Черкасский и был пожалован государем: велено ему быть у стола государева. Был у стола и боярин князь Алексей Юрьевич Сицкой[296].

   А в сентябре 1615 г. уже Сицкому велено быть под Смоленском в полках для городового стояния вместо боярина и воеводы князя Ивана Андреевича Хованского. С ним же послан и окольничий и воевода Артемий Васильевич Измайлов. А как понадобилось, указал государь Сицкому и Измайлову быть в товарищах с послом боярином и князем И.М. Воротынским под Смоленском же «на съезде с полским послы с бискупом (епископом. – Ред.) да с гетманом литовским с Карлом Хоткеевым, да с старостою же Жахотским с товарыщи. И договор у них не стался»[297].

   Денежный оклад ему в тот год был тогда положен немалый – 400 руб. Кстати, сыну его, стольнику князю Федору Алексеевичу, по той же книге был положен поместный оклад 700 четей и денежный 70 руб.[298]

   С осени 1617 г. боярин князь Алексей Юрьевич Сицкой в течение двух лет возглавлял Казанский приказ, в ведении которого находились взаимоотношения со всеми восточными странами и их посланниками[299]. В январе 1618 г. были у государя кизыльбашские послы, и в ответ ему ходили боярин князь Алексей Юрьевич Сицкой да окольничий Алексей Иванович Зюзин. В сентябре того же года и А.Ю. Сицкой, и А.И. Зюзин были на Москве в осаде против польского королевича Владислава[300].

   Вероятно, именно до осады, летней порой 1618 г. получил князь Сицкой ввозную грамоту на купленную подмосковную вотчину сельцо Скрябино Скорятино Зюзино тож. Не исключено, что бывал тогда у князя в гостях знакомый ему окольничий Алексей Иванович Зюзин, близкий родственник прежнего владельца, имя которого уже закрепилось за селением, Василия Григорьевича Зюзина. (Дочь Василия Григорьевича в своей «Духовной» в 1625 г. благословила детей А.И. Зюзина, стольников Григория, Василия и Никиту, своей приданной вотчиной как самых близких родственников, называя их при этом племянниками.)

   6 января 1619 г. боярин князь Алексей Юрьевич сказывал боярство князю Дмитрию Мамстрюковичу Черкасскому. Не исключено, что хорошее знакомство бояр князя Д.М. Черкасского, князя А.Ю. Сицкого и окольничего А.И. Зюзина стало причиной того, что через два года, когда Алексея Ивановича уже не стало, князь Дмитрий Мамстрюкович взял в жены Алену Алексееву дочь Зюзина. И уже в сентябре 1624 г. на свадьбе царя Михаила Федоровича с Марьей Владимировной Долгорукой боярин князь Дмитрий Мамстрюкович был большим дружкой у государя, а боярыня княгиня Алена Алексеевна – сваха большая с государевой стороны[301]. Была она в свахах и через два года на второй свадьбе государя – с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, а затем многие годы у новой царицы в приезжих боярынях (5-я в списке); последний раз упоминалась в росписях приглашенных 12 января 1641 г.[302], а через два года ее не стало.



   Описание брачного сочетания царя Михаила Федоровича. XVIII в.



   Князь Алексей Юрьевич был женат на княжне Авдотье Дмитриевне (по разным источникам, Елецкой или Пожарской). И конечно, она присутствовала среди сидячих боярынь на двух первых свадьбах царя Михаила Федоровича, а затем была приезжей боярыней государыни (17-я в списке).

   У князей Сицких было двое детей: бездетный сын Федор и дочь Евдокия. (Кстати, имя Евдокия в Разрядах нередко писалось и как Авдотья.) Дочь выдали замуж 18 января 1619 г. за комнатного стольника Глеба Ивановича Морозова[303].

   Двор Сицкого в Кремле стоял рядом с двором бояр Морозовых на восточной стороне древней площади Заруба, где много позже стоял памятник Александру I. Это была самая окраина здешней горы, которая потому именовалась зарубом, что была утверждена частью на сваях, частью на избицах, небольших деревянных срубах, укреплявших скат горы, а составилась из насыпной земли, из жилого мусора, привозимого сюда из разных мест Москвы. До этого береговая гора сходила здесь к берегу пологим скатом, начинавшимся от церкви Николая Гостунского, стоявшей на краю нагорной площади.

   Двор Морозовых тогда принадлежал деду Глеба Ивановича Василию Петровичу Морозову (ум. 1630). Ворота двора выходили к стороне Гостунского собора. Вероятно, в нем и происходило бракосочетание, а после свадьбы молодые Морозовы поселились в соседнем доме князей Сицких.

   В 1620 г. у князя был уже дом в Москве в тупике у церкви Пречистой Богородицы в Котельниках (вдоль 41 ¼ сажени, поперек 34 ¼ сажени, примерно 88 м и 73 м соответственно), рядом с загородным домом боярина Ивана Никитича Романова[304].

   Боярыня Евдокия Алексеевна Морозова упоминается в Разрядах как приезжая боярыня у стола государыни вплоть до 1648 г. Потом, вероятно, ее не стало, т. к. уже в 1649 г. боярин Г.И. Морозов был женат на другой.



   Пир бояр и духовенства в Грановитой палате у царя Михаила Федоровича. Рисунок XVII в.



   Князь Алексей Юрьевич с 1619 г. – постоянный гость у стола государя. То в селе Воздвиженском на Унже у Макария, то в Золотой палате у государя в честь разных церковных праздников: на Сретение Господне, на Благовещеньев день, на Происхождение Честнаго Креста и, конечно, на государев ангел 12 июля. И везде Разряды отмечают, что «ел у Государя отец его государев великий государь святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всеа Русии». Филарет стал патриархом именно в 1619 г.

   Застолья эти напоминали семейные обеды. И в последующие годы, до 1637 г., исключая лишь то время, когда князь Сицкой отсутствовал в Москве, он часто обедал у царя в торжественные дни или сопровождал его в походах на богомолье. В 1635, 1637, 1638 и 1640 гг. Сицкой обедал у святейшего Иоасафа, ставшего патриархом Московским после Филарета. А в 1621 г. князь Сицкой направлен воеводой (со вторым воеводой Григорием Левонтьевым сыном Валуевым) в Вязьму, пограничный город с Польско-Литовским государством[305]. Воеводство это было настолько важным, что государь при отпуске на воеводство дал ему наказ, как эту службу нести (документ сохранился).

   Предписывалось посылать детей боярских «на вести» в Калугу, в Ржев и другие города и, в случае, если «по вестям» можно было ожидать прихода к Вязьме воинских людей, озаботиться об укреплении города и принятии надлежащих мер, «чтобы литовские люди и черкасы и изменники русские люди через мирное постановленье воровским обычаем к Вязьме безвестно украдом и обманом и ночным временем не пришли, и дурна какого над городом не учинили». Чтобы иметь постоянно сведения о положении дел в Литве, князь Сицкой должен был посылать туда лазутчиков, которые проведывали бы про короля, про королевича, про панов, про сбор ратных людей, про Сейм, а также про то, есть ли или ожидается ли война с турецким султаном, с крымским ханом и со шведским королем. В наказе рекомендовалось осторожно обращаться с огнем; содержать в порядке крепостной ров; наблюдать за производством работ (пашни и сенокоса) в государевых дворцовых селах и за целостью государевых хлебных запасов в городе; продать 15 сороков соболей, которые остались из соболиной казны, присланной на городовое дело и на хлебную покупку. Нельзя было забывать и об интересах жителей Вязьмы: «а вяземским никаким людям для своей корысти обид никаких и налогов не делать, и хлеба на себя не сеять, и пахать, и молоть, и сена косить, и лошадям корму, и вино курить, и пиво варить, и дров сечь, и всякого изделия делать, и с посаду и с уезда кормов и питья, и за корм и за питье денег не имать и тесноты ни которыя вяземским людям не делать, чтобы на них в обидах и ни в каких насильствах челобитчиков государю не было»[306].

   По возвращении из Вязьмы 5 июня 1622 г. князь Сицкой, пока царь ходил в поход к Троице в Сергиев монастырь, по его велению возглавлял Судный Московский приказ[307]. Позже он был назначен начальником того же приказа, которым и руководил с 1624 по 1627 г.

   На первой свадьбе царя Михаила Федоровича, с княжной Марьей Владимировной Долгорукой (14 сентября 1624 г.), князь Сицкой и его жена были в сидячих боярах и боярынях с государевой стороны. В январе 1626 г. на второй свадьбе царя, с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, чета Сицких сидела у большого стола, княгиня Авдотья Дмитриевна – сидячей боярыней у государынина места. В том же году Сицкой – начальник Поместного приказа; в 1628–1630 гг. – воевода в Казани[308].

   Так как случалось, что некоторые воеводы не особенно внимательно относились к отпуску из Астрахани соли и рыбы, то при проверке в Казани оказывался иногда излишек рыбы и соли, а потому князю был послан царский указ, чтобы таможенные головы брали пошлину с того количества, которое окажется излишним против отпущенного из Астрахани. Своевременная отправка караванов из Казани вниз по Волге была делом очень важным, а потому князь Сицкой получил указ отправить в Астрахань весенний большой караван с хлебом и лесом ранее прошлогоднего, чтобы царская казна и купцы не потерпели убытков.

   Для торжественной встречи или проводов послов царь Михаил Федорович собирал в Москве сотни бояр, дворян, стрельцов, разных чинов людей, которые уже на въезде в город встречали или до выезда провожали послов. Состоятельные владельцы предоставляли для этой цели своих «даточных людей конных в цветном платье», и чем важнее был хозяин, тем больше людей он давал. В феврале 1625 г. на встрече кизылбашских послов от боярина князя Алексея Юрьевича Сицкого было 16 человек. В марте 1626 г. на встрече за Тверскими воротами свейских [шведских. – Ред.] послов – 16 человек. В ноябре 1626 г. на выезде за Тверскими воротами свейских послов – 12 человек. В декабре 1627 г. на встрече на Переяславской дороге турского посла Фомы Катакузина – 18 человек. В декабре 1630 г. на встрече за Сретенскими воротами голландских послов – 12 человек; в 1631 г. на встречах за Тверскими воротами посла свейского короля Густава Адольфа, которые в Москве были не раз: в апреле – 10 человек, в мае – 14 человек. В июле 1631 г. на встрече датского посла – 16 человек.

   Князь Сицкой также иногда присутствовал на приемах послов. В мае 1625 г. – на отпуске кизылбашских послов в Золотой Меньшой палате. В мае 1631 г. – на приезде Антона Монира, посла свейского короля. В Золотой Меньшой палате бояре, окольничие, думные люди, стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки и гости сидели по лавкам в золоте и в горлатных (из горлышек пушных зверей. – Ред.) шапках. Бояр было 11, а Сицкой сидел девятым. В январе 1637 г. на встрече при литовском гонце – столь же многолюдное собрание, и тоже все в золоте. Бояр было 17, а Сицкой сидел десятым.

   Княгиня Авдотья Дмитриевна умерла 4 декабря 1634 г.

   В тот период (1632–1636) боярин князь А.Ю. Сицкой стоял во главе Пушкарского приказа. А в 1638 г. Сицкой – вновь начальник Судного Московского приказа[309]. Государь велел боярину провести на Москве подворную перепись людей «для осадного времени». С ним были дьяки и дворяне (по росписи), которые ездили по всем слободам города. Во время службы князя Дмитрия Михайловича Пожарского в Переяславле Рязанском (1638–1641) Сицкой заменял его в Москве у городового земляного дела – от Москвы-реки по Яузу.

   В результате породнения с князем Сицким не только боярин Глеб Иванович Морозов значительно увеличил свои земли, но и князь Сицкой использовал для этих же целей влияние зятя и его старшего брата при дворе. По имеющимся документам можно заключить, что владения Сицкого к концу его жизни значительно превышают те, что были за ним по писцовым книгам первой трети XVII в.

   Родовые земли передавать по женской линии запрещалось – в соответствии с указами 1562 и 1572 гг., подтвержденными и развитыми в указе от 3 декабря 1627 г. Поэтому все дачи князя А.Ю. Сицкого зятю – Г.И. Морозову – это «выслуга» и «купля», наследование которыми осуществлялось в соответствии с волей завещателя. Приданым за дочерью князь Сицкой дал сельцо Игнатовское – в писцовой книге Московского уезда сохранилось описание «преданей» вотчины Г.И. Морозова сельца Игнатовского, которым он владеет «по данной тестя своего боярина князя Алексея Юрьевича Сицкого 136-го году», то есть 1627–1628 гг.

   По поводу сельца Зюзина такой информации не найдено. Но, судя по отказным книгам от 28 сентября 1644 г., в год смерти А.Ю. Сицкого государь указал «купленную вотчину боярина князя Алексея Юрьевича Ситцкого селцо Скрябино Скорятино и Зюзино тож на ручью, а под ним пруд, с пустошми отказать в вотчину боярину Глебу Ивановичу Морозову и жене его Овдотье» (в сельце двор вотчинников, позади него сад, двор конюшенный, двор скотный, двор псарный, двор приказчиков, деловых людей 3 двора, 3 крестьянских двора, 4 двора бобылей; пустоши Евгутино, Ащепково, да в пашню припущена пустошь Трубниково а Мишкино тож)[310]. Следовательно, сельцо Зюзино завещано как «купленная вотчина», т. е. оно не приданое, а часть наследства от отца жены Евдокии Алексеевны.

   Князь Алексей Юрьевич Сицкой скончался в июле 1644 г., отпевал по нем сам патриарх в Новоспасском монастыре. Там князь и был погребен[311].

Боярская вотчина

   Боярин Глеб Иванович Морозов вступил во владение сельцом Зюзином (Скрябино и Скорятино тож) в 1644 г.[312], после смерти его тестя князя Алексея Юрьевича Сицкого, который в духовной грамоте отказал зятю это сельцо в числе многих других. В год отказа в сельце, как уже упоминалось, были отмечены дворы вотчинника, приказчика, скотный, конюшенный, восемь дворов конюхов и псарей, три двора деловых людей, три крестьянских и четыре бобыльских. Преобладание дворни со своими дворами свидетельствует о том, что Зюзино долго и активно использовалось князем. Ведь всего за четверть века до того (по писцовой книге 1627–1629 гг.) было у князя в сельце Скрябине, Скорятине, и Зюзино тож, кроме двора помещикова боярского с деловыми людьми, приказчикова и скотного дворов, всего четыре людских двора, двор садовника да двор псаря[313]. После его смерти почти все дворы «конюховы и псарские» быстро запустели, так как деловые люди из сельца «сошли» за ненадобностью.

   В середине XVII в. среди царских приближенных было престижно иметь загородный подмосковный двор, т. е. двор, который использовался не с хозяйственной целью, а в качестве резиденции, в котором владелец жил с семьей иногда или даже постоянно. И боярин Глеб Иванович, крупный вотчинник тех времен, не стал отставать от других.

   Среди многих его вотчин и поместий Зюзино располагалось ближе всех к Москве, имело удобные выезды и на Калужскую дорогу (к соседнему монастырскому сельцу Семеновскому) и на Серпуховскую дорогу (к соседнему сельцу Изютину, тогдашней вотчине боярина князя Федора Федоровича Волконского[314], а через два века ставшему деревней Волхонкой). По Калужской дороге было рукой подать до государева села Воробьева, куда нередко совершал походы царь Алексей Михайлович. Родительское (боярина Ивана Васильевича Морозова) сельцо Воронино, Шаблыкино тож находилось дальше от Москвы, южнее, по другую сторону Калужской дороги, у ее ответвления – дороги Каменки.

   Глеб Иванович с 1642 по 1645 г. годовал воеводой в Великом Новгороде[315] и не мог вернуться в Москву сразу, когда скончался его тесть. А возвращаться было зачем. В одном из столбцов Поместного приказа сохранилось описание 15 имений в 8 уездах, озаглавленное: «Боярин Глеб Иванович Морозов. Вотчины за ним тестя ево боярина князя Алексея Юрьевича Сицкого»[316]. Столбец сохранился не полностью, и, возможно, поэтому в описании названы не все имения Глеба Ивановича, полученные им после тестя. В том числе не названо и сельцо Скрябино, Зюзино тож.

   Не было в том списке и вотчины, которую стольник Глеб Иванович получил от князя А.Ю. Сицкого, как написано в писцовой книге, в качестве «приданой вотчины» за княжной Авдотьей Сицкой. Вотчина находилась в глухом углу Московского уезда, в долине реки Пахры к западу от Калужской дороги – Шахова стану сельцо Игнатовское с деревней Горки, а Пахра тож, и семью пустошами. Данную грамоту на владение этой вотчиной князь выдал зятю в 1628 г. – в год переписи, в связи с которой, возможно, и потребовалось официально оформить приданое. Ведь женился-то Глеб Морозов на княжне Авдотье Сицкой еще 18 января 1619 г.[317]

   Сколько ему было лет в год женитьбы? Чтобы понять это, надо ближе познакомиться со всем семейством Морозовых.

   Поколенная роспись древнего рода бояр Морозовых опубликована только А.Б. Лобановым-Ростовским в Русской родословной книге. У боярина Ивана Васильевича Морозова названы следующие дети (по старшинству): Глеб, Борис, Михаил, Ксения[318]. Ни у кого из них не назван год рождения. Но во многих документах, в том числе разрядных записях, если говорят сразу об обоих братьях, то Бориса называют первым, как это обычно происходит со старшим по родству. Возможно, именно поэтому многие исследователи называют Бориса старшим братом Глеба. Конечно, такой порядок записи мог быть вызван привычной идиомой – всем известных на Руси убиенных братьев святых князей Бориса и Глеба.

   Про Михаила вообще забывают. Многие исследователи говорят, что после смерти Ивана Глебовича род Морозовых прервался. Но это произошло позже, когда умер бездетный боярин Михаил Иванович Морозов, который был известен еще в 1680-х гг. Михаил родился много позже старших братьев. Но к государевой службе приступил своевременно.

   Одежда бояр и боярынь в XVII в.



   Отец его Иван Васильевич Морозов (боярин с марта 1634 г.) после воцарения Алексея Михайловича в 1645 г. стал значительной личностью: царь, уходя в какой-нибудь поход, постоянно оставлял именно его «на Москве»[319]. Эти обязанности он исполнял многократно, вплоть до 1655 г. Тогда весной и летом ходил государь в Смоленск со своими полками, где был есаулом и младший сын Морозова, стольник Михаил Иванов сын. А 29 июня, уходя в поход «изо Шклова в Могилев», государь оставлял боярина Морозова «в своих государевых шатрах». В том же году престарелый боярин принял постриг (во иноках старец Иоаким), как это было принято, уходя из жизни.

   Старший сын И.В. Морозова Борис, дядька Алексея Михайловича, воспитывавший его с пяти лет, стал главным руководителем 16-летнего царя в управлении государством, присутствовал в приказах Стрелецком, Большой казны и Иноземном.

   Михаил по достижении возраста службы (верстали новиков тогда уже в 14 лет) стал комнатным спальником, как и старшие братья Глеб и Борис, – в Дворцовых разрядах он появляется в этом звании в январе 1648 г., на свадьбе царя Алексея Михайловича с Марьей Ильиничной Милославской: «А в мыльню с государем ходили и в мовниках были: боярин Борис Иванович Морозов да спальники: князь Иван княж Андреев сын Голицын, Михаил Иванов сын Морозов...» (и еще восемь спальников)[320]. Интересно, что в этом списке первыми за Борисом Ивановичем (боярин с января 1634 г.) названы его зять князь Голицын, недавно женившийся на его сестре Ксении, и брат Михаил. Если Михаилу уже исполнилось тогда 14 лет, то родился он в 1633 г. В дворцовых разрядах и он записан комнатным стольником (первым в большом списке) – 30 января 1676 г., когда после скоропостижной смерти царя Алексея Михайловича все царедворцы присягали на верность новому царю Федору Алексеевичу. Вскоре после воцарения Федора Алексеевича, в том же 1676 г., Михаил Иванович получил боярский чин, сорок лет спустя после старших братьев.

   Ксения вышла замуж за князя И.А. Голицына в 1647 г., значит, она могла родиться примерно в 1630 г. При такой разнице в годах у старших и младших детей, несомненно, матери у них разные. Судя по различным источникам[321], Глеб и Борис могли быть детьми Аграфены Елизарьевны Сабуровой, а Михаил и Ксения – детьми Степаниды Семеновны Коробьиной, второй жены И.В. Морозова, названной в Русской родословной книге.

   Стольники Глеб и Борис Морозовы в числе других лиц, бывших в феврале 1613 г. на Земском соборе, подписались на грамоте об избрании царя Михаила Федоровича[322]. Их чин, да и сам факт приглашения юных стольников на столь значительное собрание свидетельствуют о том, что братья не вчера были поверстаны на службу, успели показать себя в Смутное время.

   В те годы мальчиков с 14 лет верстали на службу (т. е. давали должность и соответствующий поместный и денежный оклад). Вероятно, их дед Василий Петрович Морозов, боярин с 1608 г., сподвижник князя Д.М. Пожарского, а позже деятельный член Боярской думы[323], без которой не могло состояться избрание нового царя, опекал подрастающих внуков. Он мог привлечь их к службе в первой половине 1612 г., когда в Нижнем Новгороде собиралось ополчение против поляков под руководством Минина и Пожарского. А потом мог и привести на Земский собор. Предположим, что братья – погодки, и было им в 1612 г. по 14 (Борису) и 15 (Глебу) лет. Значит, Глеб мог родиться в 1597 г., а Борис – в 1598 г.

   Кстати, оба брата женились во второй раз; тогда им соответственно могло быть: Глебу – 52, а Борису – 50. Это как раз тот возраст пожилых молодоженов, который называют современники.

   И они сами, и их жены были в те годы особами известными, не раз упоминаемыми в связи с различными историческими событиями. Но об этом позднее.

   Отец их, Иван Васильевич, при аналогичных подсчетах, мог родиться в 1578–1579 гг., а мать Аграфена Елизарьевна Сабурова – в 1579–1580 гг. Свадьба их могла состояться в 1595–1596 гг. Возможно, А.Е. Морозова недолго прожила, раз ее так прочно забыли и никогда нигде не упомянули, даже в связи со столь известными людьми, какими были ее сыновья. А может быть, сыновья намеренно о ней умалчивали. Ведь Сабуровы, как и родственные им Годуновы, были не в чести при Романовых.

   При воцарении 16-летнего Михаила Федоровича оба брата – кстати, сверстники царя – стали его спальниками, т. е. домашними, комнатными, самыми приближенными людьми. В этом чине они значатся с 1614 г.[324] Вероятно, поместным окладом за службу стало данное Глебу Морозову 14 сентября 1614 г. поместье в 450 четей[325].

   Служба стольников обычно была устроена так, что они могли полгода отдавать исполнению обязанностей по должности, а полгода заниматься своим хозяйством. И Морозовы могли подменять друг друга. В молодые годы братья вместе служили государю в комнатах, вместе добывали средства для жизни в общих владениях.

   Их поместье – село Фрязиново с деревнями в Вологодском уезде. И с 1615 г. молодые землевладельцы неоднократно били государю челом, прося снизить подати: «Поместье от войны литовских людей запустело, и государь бы их пожаловал, велел то их имение дозрить»[326]. Три года братья писали прошения на имя государя, пока не добились, чтобы дозорщики в дозорных книгах пустых дворов не учитывали, доход с них в казну не взимали. В Вологду в июне 1618 г. была послана царская грамота, где было велено «четвертные доходы имать по государеву указу и по боярскому приговору в треть против тех книг, против которых в треть имать указано».

   В июле 1615 г. государь пожаловал трех царедворцев: крайчего (кравчего) М.М. Салтыкова, стольника Г.И. Морозова и стряпчего Ф.М. Толочанова – каждому дал по ожерелью. (Принесли «в хоромы три ожерелья бархатных и атласных золотных с разными шелки, по 16 алт. 4 денги ожерелье».) А на следующий год государь пожаловал обоих братьев, оказавшихся вместе с ним по службе в Казне, «по 10 аршин камки кармазину червчатого по рублю аршин... а пожаловал государь их, как государь был и государыня в Казне». Борис был деятельнее Глеба. Он и женился первым – в июле 1617 г.[327] И по обычаю тех времен приезжал к государю «на завтрея своей свадьбы... челом ударить» и получить от царя благословение. Стольник был пожалован дарами от царя и его матери.



   Борис и Глеб на конях. Икона, вторая половина XIV в.



   Но ни имени первой жены Бориса Морозова, ни длительности их брачного союза документы не сохранили.

   Глеб женился позднее. В невесты он выбрал дочь князя Алексея Юрьевича Сицкого, которую знал давно. Дом боярина Василия Петровича Морозова, где жили и его внуки, стоял на кремлевской площади Заруба. Рядом находился дом Сицких, который князь Алексей Юрьевич получил при Семибоярщине вместе со всеми родовыми вотчинами после своего дяди Ивана Васильевича, который был сослан Борисом Годуновым в Кожеозерский монастырь, где и скончался. Могли они встретиться, когда Сицкой в 1618 г. купил сельцо Скрябино, Скорятино, Зюзино тож, неподалеку от родительского сельца Морозовых – Воронина.

   Свадьбу сыграли 18 января 1619 г., а на другой день новобрачные поехали во дворец к царю Михаилу челом ударить. Царь «пожаловал стольника Глеба Ивановича Морозова, как приезжал на завтрея своей свадьбы государю челом ударить, благословил его: образ Живоначальной Троицы, оклад серебрен золочен басмянной, венцы сканные; да кубок серебрен золочен с кровлею на высоком стоянце, по кубку и по стоянцу ложечки короткия, под пузом у кубка на древе стоит мужик литой в правой руке топор поднял в верх; на кровле у кубка под пузом и по стоянцу травки спускныя белы; на кровле травка с нацветы. Весу гривенка 40 золотник. (Взят с поставца у погребново ключника у Федора Красново.) Да 10 аршин бархату червчатаго, цена по рублю по 20 алт. аршин. 10 аршин отласу жолтово, цена по рублю по 10 денег аршин; 10 аршин камки куфтерю лазоревого, цена по рублю аршин. Сорок соболей, цена 25 рублев.

   От государыни и великой старицы иноки Марфы Ивановны стольнику Глебу Ивановичу Морозову благословение: образ Бориса и Глеба, обложен серебром, венцы сканные; 10 аршин отласу червчатого по рублю аршин; да сорок соболей, цена 20 рублев.



   Московские жители приносят дары во время бракосочетания царя Михаила Федоровича. Миниатюра из рукописной книги нач. XVIII в.



   От государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии стольника Глеба Ивановича Морозова жене Овдотье Олексеевне благословения: образ Спасов обложен серебром; 10 аршин камки куфтерю червчатого, цена по рублю по 3 алт. по 2 денги аршин; 10 арш. камки лазоревой, цена по 25 алтын аршин. Сорок соболей, цена 20 рублев.

   От государыни великой старицы иноки Марфы Ивановны Глебовой жене Морозова Овдотье Олексеевне благословение: образ Пречистыя Богородицы обложен серебром; 10 арш. камки адамашки жолтой по 26 алт. по 4 д[енги]. аршин; да сорок куниц, цена 12 рублев»[328].

   Комнатные спальники постепенно продвигались по службе, находясь в чине стольников и оставаясь ближними людьми. Ближними, как правило, становились люди, связанные с царской семьей родственными узами. После свадьбы Глеба Морозова с родственницей Михаила Федоровича близость эта еще более укрепилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

   Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

   Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

   Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.


Примечания

1
   Архив Института археологии АН РФ, дд. 308, 564.

2
   АИА АН РФ, дд. 800, 1306, 9831, 9831а.

3
   Там же, дд. 2378, 2378а, 8161, 8364, 8180.

4
   Там же, д. 6.

5
   Там же, дд. 3, 2096, 2436.

6
   Там же, д. 679.

7
   Старая топографическая карта окрестностей Москвы (двухверстка).

8
   АИА АН РФ, д. 679.

9
   Саблин М.А. Список курганов Московской губернии. ИОЛЕАиЭ. Т. XXXV. 1879. С. 185.

10
   АИА АН РФ, д. 679.

11
   Старая топографическая карта окрестностей Москвы (двухверстка).

12
   Саблин М.А. Список курганов Московской губернии. ИОЛЕАиЭ. Т. XXXV. 1879. С. 185.

13
   Старая топографическая карта окрестностей Москвы (двухверстка).

14
   Саблин М.А. Список курганов Московской губернии. ИОЛЕАиЭ. Т. XXXV. 1879. С. 185.

15
   АИА АН РФ, д. 679.

16
   Там же.

17
   Старая топографическая карта окрестностей Москвы (двухверстка).

18
   Никольская Т.Н. Земля вятичей. М., 1981.

19
   Арциховский А.В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 151–161.

20
   ПСРЛ. Т. 1 (Лаврентьевская летопись). СПБ., 1846. С. 5, 6, 8, 25, 35, 103.

21
   Рыбаков Б.А. О двух культурах древнего феодализма. – В кн.: Ленинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и феодализма. М., 1979. С. 26.

22
   АИА АН РФ, д. 308

23
   АИА АН РФ, д. 564.

24
   Равдина Т.В. Типология и хронология лопастных височных колец. – В кн.: Славяне и Русь. М., 1968. С. 136–142.

25
   Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М., 1988. С. 523–527.

26
   АИА АН РФ, д. 308.

27
   Там же, д. 564.

28
   РГАДА, ф. 1209 (Поместный приказ), оп. 2, кн. 9843, лл. 981–996об.

29
   АИА АН РФ, д. 3340а.

30
   Культура средневековой Москвы. Т. 1. М., 2004. С. 347.

31
   ЦИАМ, ф. 54, оп. 12, д. 1861, лл. 28–32.

32
   Готье Ю.В. Материалы по исторической географии Московской Руси. Замосковные уезды и входившие в их состав станы и волости по писцовым и переписным книгам XVII столетия. М., 1906. С. 31, 36.

33
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 95, лл. 182–184; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 44.

34
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 92, лл. 179–180; Дела ст. лет Москвы, кн. 9959/95, № 31, лл. 676–721.

35
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9832, № 170, л. 870; ф. 350, оп. 1, д. 248, л. 33.

36
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 264(1), л. 79.

37
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9831, № 89, л. 431; ф. 350, оп. 2, ч. 1, д. 1840, л. 537.

38
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 33, лл. 81об.–84; ф. 350, оп. 2, ч. 1, д. 1840, л. 348об.

39
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 354, с. 458об.–462.

40
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9809, № 994, л. 741об.

41
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 9, л. 35; ф. 350, оп. 2, ч. 1, д. 1840, л. 345об.

42
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 97, л. 186–187; оп. 2, кн. 9838, л. 76–79.

43
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 150 с. 154об; кн. 9814, № 72, лл. 220–221об.

44
   РГАДА, ф. 235 (Патриарший Казенный Приказ), кн. 88, л. 277.

45
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 151, с. 156–157; ф. 350, оп. 1, д. 250, л. 337.

46
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 9808, л. 29; ф. 350, оп. 1, д. 259, л. 305; ЦИАМ, ф. 203, оп. 747, д. 251, № 51, л. 472.

47
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 96, лл. 184–186; кн. 9809, № 675, л. 544.

48
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 289, лл. 317–317об.

49
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 85, лл. 171–172; Дела ст. лет Москвы, кн. 9896/33, № 19, лл. 240–242.

50
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 281, л. 312об.; ф. 350, оп. 1, д. 248, л. 89об.

51
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9808, № 41, лл. 58об.–59; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 167.

52
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 264(1), лл. 126–151; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 170; ЦИАМ, ф. 203, оп. 747, д. 352, № 28, лл. 388–389.

53
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9809, л. 513; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 243; ЦИАМ, ф. 203, оп. 747, е.х. 352, № 26, лл. 362–372.

54
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, лл. 827об.–832.

55
   РГАДА, ф. 350, оп. 2, д. 1837, лл. 654, 858, 861.

56
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 93, лл. 180–181; кн. 9809, № 674, л. 544.

57
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 279, с. 312; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 208.

58
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9820, № 14, с. 103об.–104об.; ф. 350, оп. 1, д. 259, л. 394об.

59
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 280, с. 312об.; ф. 350, оп. 1, д. 260, л. 109.

60
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 18, лл. 49об.–51; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 26.

61
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 98, 99, 100, 102, лл. 188– 191об., 194–195об.

62
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9808, № 20, 21, лл. 33об.–34об.; кн. 9809, № 687, 688, лл. 547–547об.

63
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 254, с. 288об.; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 35.

64
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 262, л. 159; оп. 2, кн. 9843, № 238, л. 1438–1440.

65
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 253, л. 288; ф. 350, оп. 2, д. 1837, л. 35.

66
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 137, лл. 261об.–263; кн. 9819, № 196, с. 400.

67
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9811, № 166, 167, лл. 175, 175об.

68
   РГАДА, ф. 1209, кн. 9973, № 6, лл. 54–75об.

69
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9819, № 200, л. 405; № 218–220, лл. 450–452.

70
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, л. 40об.; кн. 9820, № 5, с. 78– 80об.

71
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9838, № 53, лл. 330–333; кн. 9843, № 112, л. 725, 726.

72
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9814, № 71, л. 217об.–218об.; кн. 9819, № 232, с. 470.

73
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 46.

74
   Доклады М.У.З.У. М., 1917, с. 38. Очерк положения земского хозяйства.

75
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 11, лл. 1–3.

76
   ЦГАМО, ф. 753, оп. 1, д. 5, л. 158.

77
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 11, лл. 1–18.

78
   ЦГАМО, ф. 191, оп. 1, д. 2801, лл. 45–47, 100.

79
   ЦГАМО, ф. 7166, оп. 3, д. 29, лл. 41–47.

80
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 46, лл. 305–309; ф. 4, оп. 17, д. 370, лл. 19, 20.

81
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9814, № 71, л. 217об.–218об.; кн. 9819, № 232, с. 470.

82
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 1, д. 632, лл. 6–15.

83
   Описание Московского уезда, составленное исправником Московского уезда В.П. Афанасьевым. М., 1884. С. 54–55.

84
   Токмаков И. Историко-статистическое описание церкви во имя Преподобного Сергия. М., 1894. С. 6.

85
   ЦГАМО, ф. 680, оп. 3, д. 231, лл. 45, 45об.

86
   ЦИАМ, ф. 4, оп. 1, д. 3918, лл. 49–85.

87
   Московский уезд. Статистические сведения о хозяйственном положении Московского уезда. Сост. В. Орлов. Вып. I. М., 1877. С. 82–82, 105– 108.

88
   Московский уезд. Статистические сведения о хозяйственном положении селений Московского уезда. Т. 1. Вып. II. Составлен статистическим отделением Московской губернской земской управы. М., 1882. С. 4, 5, 8–11.

89
   Справочная книжка Московской губернии. М., 1890. С. 11.

90
   Доклады М.У.З.У. 1908 г. Доклад № 12. Обзор деятельности Уездного экономического Совета. IX. О кооперативных учреждениях. С. 27, 28, 32, 34.

91
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 164, лл. 1–13.

92
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9833, № 158, лл. 835–837.

93
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9838, л. 128.

94
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9843, лл. 981–996об.

95
   Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу в 1675 году. Перевел с латинского И. Тарнава-Боричевский. СПб., 1837. С. 59.

96
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, кн. 9816, № 8, лл. 45–47.

97
   РГАДА, ф. 350, оп. 2, д. 1803, лл. 236, 252.

98
   РГАДА, ф. 1209 (Дела старых лет Москвы), кн. 9900, № 10, лл. 658–661об.

99
   РГАДА, ф. 1355, оп. 1, д. 775, Описание г. Москвы и его уезда... и экономические примечания, № 87, л. 46.

100
   ЦИАМ, ф. 49, оп. 3, д. 277, лл. 331–345.

101
   ЦИАМ, ф. 49, оп. 3, д. 272, лл. 195об., 302–303.

102
103
104
105
106
   ЦИАМ, ф. 11, д. 828, лл. 22–22об.

107
   ФВУА, № 18859.

108
   ФВУА, № 18861, л. 83.

109
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 6, д. 201, лл. 109–115.

110
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 6, д. 370, лл. 115–121.

111
   ЦИАМ, ф. 11, д. 828, лл. 65–68.

112
   Памятная книжка Московской губернии на 1912 г. М., 1912. С. 88.

113
   Памятная книжка Московской губернии. М., 1899. С. 676.

114
   Московский уезд. Статистические сведения о хозяйственном положении селений Московского уезда. Вып. II. М., 1882. С. 180, 181, 186, 187.

115
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 10, д. 2361.

116
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 363, лл. 58–59.

117
   О кирпиче и московских кирпичных заводах. М., 1861. С. 12.

118
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, л. 282.

119
   Михалков А.В. Очерки из истории московского купечества. С. 74.

120
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, л. 287.

121
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 246, лл. 8–13.

122
   ЦИАМ, ф. 203, оп. 745, д. 977, № 25, л. 241.

123
   ЦИАМ, ф. 203, оп. 745, д. 1022а, № 25, л. 235.

124
   ЦИАМ, ф. 203, оп. 745, д. 1141, № 59, л. 497.

125
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, лл. 169–271.

126
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 10, д. 2460, лл. 1025–1054.

127
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, л. 276.

128
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 246, лл. 8–13.

129
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, л. 302.

130
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 44, л. 173.

131
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 246, л. 13.

132
   ЦИАМ, ф. 51, оп. 21, д. 21.

133
   Магнуссен В.П., Уманец Л. Справочная книга «Окрестности Москвы». Спутник дачника, велосипедиста, фотографа. М., 1902. С. 111.

134
   Ведомость о переходах земель и недвижимых имений в Московском уезде в 1901 г. М., 1901. Л. 21.

135
   Руммель В.В., Голубцов В.В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. Т. 1. СПб., 1886. С. 516.

136
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 581, л. 681.

137
   Список владельцев Московского уезда, имеющих право участвовать в выборе Главы Московского уездного земского собрания на трехлетие 1894–1897 гг.

138
   Памятная книжка Московской губернии на 1899 г. М., 1899. С. 676.

139
   Фабрики и заводы Москвы и ее пригородов. Адресная и справочная книжка о фабрично-заводских главных ремесленных заведениях и торгово-промышленных предприятиях. М., 1904.

140
   ЦИАМ, ф. 184, оп. 9, д. 581, л. 700.

141
   Доклады М.У.З.У. М., 1889. Приложение к докладу № 9. С. 11.

142
   ЦИАМ, ф. 210, оп. 13, д. 888, лл. 14–15.

143
   Фабрики и заводы Москвы и ее пригородов... М., 1904.

144
   Доклады М.У.З.У. М., 1908. Доклад № 4 – «О сложении недоимок... за 1907 и прежние года». С. 2.

145
   Памятная книжка Московской губернии на 1909 г. М., 1909.

146
   ЦИАМ, ф. 51, оп. 21, д. 21.

147
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 243, лл. 1–4, 16, 17.

148
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 1, д. 699, л. 92.

149
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 6, д. 39, лл. 14–15.

150
   Старина русской земли. Отчет об осмотре начальных училищ Московского уезда в 1893/94 учебном году. С. 12–81.

151
   Токмаков И. Историко-статистическое и археологическое описание Церкви во имя преподобного Сергия Радонежского Чудотворца, в селе Сергиевском Конькове тож (Московской губернии и уезда) с приходом. М., 1895. С. 15.

152
   Токмаков И. Указ. соч. С. 15.

153
   Доклады М.У.З.У. М., 1897, Доклад № 18.

154
   Журналы М.У.З.С. М., 1898. С. 60.

155
   Доклады М.У.З.У. М., 1899. Доклад № 4 по народному образованию. С. 15.

156
   Доклады М.У.З.У. М., 1903. С. 13–14. Доклад № 9 по народному образованию.

157
   ЦГАМО, ф. 674, оп. 1, д. 469, лл. 14–15.

158
   Доклады М.У.З.У. М., 1915. Ведомость о начальных народных училищах Московского уезда за 1914/15 уч. г., № 49. С. 16.

159
   Доклады М.У.З.У. М., 1908. № 36. С. 5.

160
   Доклады М.У.З.У. М., 1912. С. 17, 34.

161
   Журналы М.У.З.С. за 1916 г. М., 1916. С. 11.

162
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9843, л. 981.

163
   РГАДА, ф. 350, оп. 1, д. 254, л. 12.

164
   ЦИАМ, ф. 203, оп. 745, дд. 661, 671.

165
   Московский уезд. Сведения о народонаселении и его движении за 1869– 1873 гг. Материалы для санитарной статистики. Т. 1. Вып. 1. М., 1877.

166
   Мирский М.Б. Медицина России XIV–XIX вв. М., 1996. С. 302.

167
   Доклады М.У.З.У. М., 1886. Доклад № 14.

168
   Доклады М.У.З.У. М., 1889. Приложение к докладу № 9.

169
   Доклады М.У.З.У. М., 1892. Доклад № 7.

170
   Доклады М.У.З.У. М., 1897. Доклад № 22.

171
   Доклады М.У.З.У. М., 1890. Доклад № 2; 1892. Доклад № 7.

172
   Доклады М.У.З.У. М., 1903. Доклад № 27.

173
   ЦИАМ, ф. 11, оп. 5, д. 205, л. 66.

174
   ЦИАМ, ф. 51, оп. 21, д. 21.

175
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9838, л. 76.

176
   ПСРЛ. Т. 12. М., 1965. С. 21; Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. СПб., 1889. С. 162.

177
   Обозрение писцовых книг по Московской губернии, составленное П. Ивановым. М., 1890.

178
   Веселовский С.Б. Владимир Гусев – составитель судебника 1497 года. В кн.: «Исторические записки». Т. 5. М., 1939. С. 44–45.

179
   Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси. Т. 1. № 501. М., 1952.

180
   АСЭИ СВР. Т. 2. № 400. М., 1958.

181
   Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. Часть 1. М., 1951. С. 201.

182
   Разрядные книги 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 1. М., 1977. С. 53, 60.

183
   Там же. Т. 1. Ч. 2. С. 325, 338.

184
   РК. 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 37, 61, 67, 89.

185
   Дополнения к Никоновской летописи. СПб., 1906. С. 320–321.

186
   Тысячная книга 1550 г. Дворовая тетрадь 50-х годов XVI века. М.; Л., 1950. С. 153, 198.

187
   ЦИАМ, ф. 2132, оп. 1, д. 26, л. 31.

188
   Холмогоровы В.И. и Г.И. Исторические материалы о церквах и селах XVI–XVIII ст. Вып. 6. Вохонская десятина. М., 1888. С. 45.

189
   Холмогоровы В.И. и Г.И. Исторические материалы... Вып. 8. Пехрянская десятина. М., 1892, с. 100.

190
   Русский исторический сборник, издаваемый ОИДР. Т. 5. М., 1842. Дело Василья Зюзина с окольничим Феодором Нагим, 1576 г. С. 4.

191
   ПСРЛ. Т. XV. Тверская летопись. М., 1965. С. 386.

192
   Борзаковский В.С. История тверского княжества. СПб., 1876. С. 222–223.

193
   Матерь Лада. Божественное родословие славян. М., 2004. С. 109–110.

194
   Словарь русских народных говоров. Вып. 12.

195
   Борзаковский В.С. История тверского княжества. СПб., 1876. С. 202.

196
   Маркевич А. О местничестве. Часть 1. Киев, 1879. С. 296.

197
   Скрынников Р.Г. Русь IX–XVII веков. СПб., 1999. С. 187.

198
   Тысячная книга 1550 г. ... С. 64.

199
   РИС. Т. 5. М., 1842. С. 1–36; Маркевич А.И. История местничества в Московском государстве в XV–XVII веках. Одесса, 1888. С. 294.

200
   ПСРЛ. Т. XIII (1). Никоновская летопись. М., 1965. С. 164, 166.

201
   РК 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 3. М., 1977. С. 413, 444, 449, 472; РК 1550–1636 гг. Кн. 1. М., 1975. С. 18, 24.

202
   РК 1475 –1605 гг. Т. 2. Ч. 1. М., 1977. С. 44, 86; РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 81.

203
   РИС. Т. 5. М., 1842. С. 27.

204
   РК 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 3. М., 1977. С. 491; РК 1550–1636 гг. Кн.1. М., 1975. С. 42; ПСРЛ. Т. 13 (1). Никоновская летопись. М., 1965. С. 256, 257.

205
   ПСРЛ. Т. XIII (2). Так называемая царственная книга. М., 1965. С. 459.

206
   РК 1550–1636 гг. Кн. 1. М., 1975. С. 33.

207
   РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 1. М., 1977. С. 77; РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 98.

208
   Мятлев Н. Тысячники и Московское Дворянство XVII столетия. Орел, 1912. С. 68; Витеб. Стар. IV, 1, № 3. С. 37.

209
   РК 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 3. М., 1977. С. 478.

210
   РК 1550–1636 гг. Кн. 1. М., 1975. С. 33.

211
   РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 89, 91.

212
   РК 1475 –1605 гг. Т. 2. Ч. 1. М., 1977. С. 187.

213
   РК 1475 –1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1977. С. 304; РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 196, 202.

214
   РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 202–206.

215
   Мятлев Н. Тысячники и Московское Дворянство XVII столетия. Орел, 1912. С. 29; Синбирский сборник. М., 1845. С. 34; ДРВ. XIV. С. 366.

216
   РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 289–290; ДРВЧ. XIV. С. 366.

217
   Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 351 (Весенний разряд 1572).

218
   Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Т. II. Смоленск: Русич. С. 5, 6, 343.

219
   РК 1475 –1605. М., 1977. Т. 2. Ч. 2. С. 223; РК 1550–1636 гг. М., 1975. Т. 1. С. 161, 162.

220
   Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Т. II. Смоленск, 1996. С. 19, 20.

221
   «Духовная жены Алексея Ивановича Годунова, Ольги Васильевны, урожденной Зузиной. 1625». – Чтения ОИДР, 1868. Кн. 4. М., 1868. С. 2. Смеси.

222
   Скрынников Р.Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. Т. II. Смоленск, 1996. С. 233.

223
   Садиков П.Л. Очерки по истории опричнины. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 179–180.

224
   Холмогоровы В.И. и Г.И. Ист. материалы... Вып. 8. Пехрянская десятина. М., 1892. С. 100.

225
   Сташевский Е.Д. Опыты изучения писцовых книг Московского государства XVI в. Вып. 1. Москва, Киев, 1907. С. XXXVI; Алфавит землевладельцев и землепользователей по писцовым книгам Московского уезда во время от 1573 по 1594 год; История Воскр. Новоиерусалимского монастыря. Гл . XI. О вотчинах монастырских XVII ст. – Чтения в ОИДР, 1875. Кн. 2. М., 1875. С. 487, 491.

226
   Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 298; Новгородские летописи. С. 395.

227
   РК 1475–1605 гг. Т. 2. Ч. 2. М., 1977. С. 266, 324; РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 192, 202–206.

228
   Альшиц Д.Н. Новый документ о людях и приказах опричного двора Ивана Грозного после 1572 г. – Исторический архив, 1949. Т. 4. С. 12, 20 («Список служилых людей, составлявших опричный двор Ивана Грозного»), 63.

229
   Маркевич А. О местничестве. Часть 1. Киев, 1879. С. 295.

230
   РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 242.

231
   Альшиц Д.Н. Новый документ... С. 63.

232
   Русский биографический словарь. Т. 7. Пг., 1916. С. 582.

233
   РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 291, 340.

234
   Кобрин В. Иван Грозный. М., 1989. С. 39, 40.

235
   Маркевич А.И. История местничества в Московском государстве в XV–XVII веках. Одесса, 1888. С. 289; РК 1550–1636 гг. Т. 1. М., 1975. С. 306.

236
   РК 1550–1636 гг. Т. 2. Вып 2. М., 1976. С. 302, 304.

237
   Сторожев В. Материалы для истории русского дворянства. – Чтения ОИДР, 1909. Кн. 3. С. 56; Синбирский сборник... С. 80– 81.

238
   Садиков П.Л. Очерки по истории опричнины. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 76; Синбирский сборник... С. 80–81; Маркевич А. О местничестве. Часть 1. Киев, 1879. С. 431.

239
   Маркевич А. О местничестве. Часть 1. Киев, 1879. С. 295–301.

240
   РИС. Т. 5. М., 1842. С. 10, 11.

241
   Белокуров С.А. О посольском приказе. М., 1906. С. 14.

242
   Известие историческое о Антонии Поссевине, После от Римского папы Григория XIII, присланном к царю Иоанну Васильевичу в 7088 (1580) году. – Древняя Российская Вивлиофика. Ч. VI. М., 1788. С. 73–83.

243
   Дело о приезде в Москву Антония Поссевина. СПб., 1903. С. XXIII; РБС. Т. 7. Пг., 1916. С. 582.

244
   Известие историческое о Антонии Поссевине... С. 83, 90–96.

245
   Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992. С. 515.

246
   «Духовная жены Алексея Ивановича Годунова Ольги Васильевны, урожденной Зузиной. 1625». – Чтения ОИДР, 1868. Кн. 4. М., 1868. С. 1. Смеси.

247
   Малиновский А.Ф. Обозрение Москвы. М., 1992. С. 165.

248
   Историческое описание Московского Златоустовского монастыря. М., 1871. С. 2–6.

249
   Малиновский А.Ф. Обозрение Москвы. М., 1992. С. 135.

250
   «Духовная жены Алексея Ивановича Годунова Ольги Васильевны, урожденной Зузиной. 1625»... С. 110.

251
   Историческое описание Московского Златоустовского монастыря. М., 1871. С. 57–58.

252
   Боярские списки. Ч. 1. М., 1979. С. 110.

253
   РБС. Т. 7. Пг., 1916. С. 584.

254
   РК 1598–1638 гг. М., 1974. С. 32.

255
   Боярские списки. Ч. 2. М., 1979. С. 29.

256
   РБС. Т. 7. Пг., 1916. С. 582.

257
   Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1990. С. 80–90, 116–118, 140–148.

258
   Белокуров С.А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 6.

259
   Скрынников Р.Г. Самозванцы в России ... С. 160–164, 172, 180.

260
   Белокуров С.А. Разрядные записи... С. 7; РК 1550–1636 гг. М., 1976. С. 231; РБС. Т. 7. Пг., 1916. С. 582.

261
   Белокуров С.А. Разрядные записи ... С. 81–82.

262
   Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 207–221.

263
   Боярские списки. Ч. 1. М., 1979. С. 247, 265.

264
   Скрынников Р.Г. Самозванцы в России... С. 227.

265
   РК 1550–1636 гг. М., 1976. С. 231, 238.

266
   Московский некрополь. Т. 1. СПб., 1907. С. 484.

267
   РБС. Т. 7. Пг., 1916. С. 583.

268
   Малиновский А.Ф. Обозрение Москвы. М., 1992. С. 170.

269
   Маркевич А. О местничестве. Часть 1. Киев, 1879. С. 532–533.

270
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 95, лл. 182–184.

271
   Тысячная книга 1550 г. ... С. 216 (в Списке стрелецких голов и сотников).

272
   Боярские списки. М., 1979. С. 230, 338. Список дворовых из городов по выбору.

273
   РК 1598–1638 гг. М., 1974. С. 97–98, 167, 168.

274
   Белокуров С.А. Разрядные записи ... С. 190.

275
   Боярский список 1611 г. СПб., 1895 (Отд. оттиск из т. VI Сборника Археолог. ин-та). С. 19.

276
   Опись архива Посольского приказа 1626 г. М., 1977. Гл . 8. С. 123 (в литовском ящике в бархатном).

277
   Белокуров С.А. Разрядные записи ... С. 109.

278
   РК 1598–1638 гг. М., 1974. С. 287, 294; Дворцовые разряды. Т. 1. 1612–1628. СПб., 1850. С. 148.

279
   Документы Печатного приказа 1613–1615 гг. Сост. акад. С.Б. Веселовский. М., 1995. С. 154.

280
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 164.

281
   Белокуров С.А. Разрядные записи... С. 77, 81, 134, 137, 184.

282
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 95, лл. 182–184.

283
   Забелин И.Е. История города Москвы. Изд. 2-е. Т. 1. Ч. 1. М., 1902. С. 225.

284
   Боярские списки. М., 1979. С. 109.

285
   РБС. Т. 18. Пг., 1916. С. 522.

286
   РК 1550–1636 гг.. М., 1976. С. 154, 177; РК 1598–1638 гг. М., 1974, с. 25, 88.

287
   РК 1598–1638 гг. М., 1974. С. 152, 176.

288
   Белокуров С.А. Разрядные записи... С. 77, 81, 134, 137, 184.

289
   Боярские списки последней четверти XVI – начала XVII вв. М., 1979. С. 248.

290
   Белокуров С.А. Разрядные записи... С. 12, 87.

291
   РБС. Т. 18. Пг., 1916. С. 522.

292
   Белокуров С.А. О посольском приказе. М., 1906. С. 108.

293
   Сторожев В. Материалы для истории Русского дворянства. В: Чтения ОИДР. Кн. 3. М., 1909. С. 86 (Боярский список 1610–1611 гг.).

294
   Чтения ОИДР. М., 1906. С. 75. (Утвержденная грамота).

295
   РК 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 2. М., 1976. С. 269; Белокуров С.А. Разрядные записи... С. 25.

296
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 174, 179.

297
   РК 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 2. М., 1976. С. 284.

298
   Акты Московского государства, № 108. Т. 1. С. 138.

299
   РБС. Т. 18. Пг., 1916. С. 523.

300
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 310, 356; РК 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 2. М., 1976. С. 305.

301
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 385, 631; РК 1550–1636 гг. Т. 2. Вып. 2. М., 1976. С. 316.

302
   Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI–XVII столетиях. Т. 1. Ч. II. М., 1915. С. 526, 527.

303
   Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М., 1869. С. 105; Извлечение из Дв. Разрядов в Чт. МОИД, 1862. Кн. 1. С. 146; Известия рус. генеалог. общества, вып. 2. СПб. 1903, с. 88.

304
   ЦГАДА, ф. 1209, оп. 78, д. 1300, л. 3.

305
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 486.

306
   Акты Московского государства 1571–1634 гг. Разрядный приказ. Московский стол. Т. 1. СПб., 1890, № 135 – «Наказ Вяземским воеводам, князю Алексею Юрьевичу Сицкому и Григорью Левонтьевичу Валуеву». С. 158.

307
   ДР. Т. 1. 1612–1628 гг. СПб., 1850. С. 512.

308
   РБС. Т. 18. Пг., 1916. С. 523.

309
   ДР. Т. 2. 1628–1645 гг. СПб., 1851. С. 571.

310
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9833, № 158, лл. 835–837.

311
   Московский некрополь. Т. 3. СПб., 1908. С. 37; Забелин И.Е. Материалы для истории Москвы. Ч. 1. М., 1884. С. 842.

312
   Тихонов Ю.А. Подмосковные имения русской аристократии во второй половине XVII – начале XVIII в. – В кн.: Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв. М., 1975. С. 139.

313
   РГАДА, ф. 1209, оп. 1, ч. 1, кн. 9807, № 95, лл. 182–183.

314
   РГАДА, ф. 1209, оп. 2, кн. 9838, № 46, л. 283.

315
   ДР. Т. 2. 1628–1645. СПб., 1851. С. 688, 706–738; Т. 3. СПб., 1852. С. 5–10.

316
   Павлов-Сильванский В.Б. Новый документ о крупном хозяйстве XVII века (владения боярина Г.И. Морозова). – В кн.: Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1997. С. 23 (по РГАДА, ф. 1209, оп. 1237, ст. 59–73).

317
   Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц... М., 1869. С. 105; Известия русского генеалогического общества. Вып. 2. СПб., 1903. С. 88.

318
   Лобанов-Ростовский А.Б. Русская родословная книга. Т. 2. Изд. 2-е. СПб., 1895. С. 399.

319
   ДР. Т. 3. 1645–1676. СПб., 1852. С. 123.

320
   ДР. Т. 3. 1645–1676. СПб., 1852. С. 84.

321
   Лихачев Н.П. Заметки по родословию некоторых княжеских фамилий. СПб., 1900. С. 22–24.

322
   Утвержденная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова (предисловие С.А. Белокурова). 2-е изд. ИОИДР. М., 1906. С. 78.

323
   Забелин И.Е. История города Москвы. Изд. 2-е. Ч. 1. Т. 1. М., 1902. С. 223.

324
   Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц... М., 1869. С. 105.

325
   Документы Печатного приказа 1613–1615 гг. Сост. акад. С.Б. Веселовский. М., 1995. С. 390.

326
   Акты писцового дела. Материалы для истории кадастра прямого обложения в Московском государстве. Т. 1. Акты 1587–1627 гг. М., 1913. № 69. С. 91.

327
   Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц... М., 1869. С. 60, 65, 259.

328
   Забелин И.Е. Домашний быт русских цариц... М., 1869. С. 105.