buy this book

Самый громкий процесс нашей эры. Приговор, который изменил мир (Опыт исторической реконструкции)

Сергей Борисович Лукацкий


Сергей Лукацкий
Самый громкий процесс нашей эры. Приговор, который изменил мир

    Знание некоторых закономерностей возмещает незнание некоторых фактов.
К. Гельвеций


    Но они ничего из этого не поняли… и они не разумели сказанного.
Лк., 18: 34


    – Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил.
М. Булгаков.
Мастер и Маргарита

Постановка вопроса

    В данной работе я хочу обратить внимание на вопрос историчности евангельского описания суда над Иисусом, поскольку думаю, что в истории человечества не было судебного процесса, имевшего такие значительные последствия для цивилизации, как этот.
    Прошу не воспринимать критический анализ Евангелий (гр. euaggelion – благовествование) как кощунство, так как синоптическое (гр. synopsis – совместное обозрение) изложение и Евангелие Иоанна, в силу многих причин, не могут восприниматься как безупречно исторические. Евангелие несет совсем другой заряд и выполняет другие задачи, нежели историческая хроника. Я же буду руководствоваться историей и ее инструментами, подходить к Иегошуа бен Иосифу как к историческому персонажу, жившему в конкретное время, в реальных условиях Иудеи I в. н. э., а не как к Иисусу Христу, фигуре сформированной церковным преданием и многими поколениями верующих.
    Я склонен полагать, что истоки межрелигиозного конфликта кроются в эпизоде суда над Иисусом. Поэтому разобраться в исторической ситуации было бы очень важно, как и во всем, что связано с личностью и биографией Иисуса. Ведь нет в истории другого персонажа, во имя которого начиналось и останавливалось столько войн, во имя которого стольких людей убивали, стольких людей истязали и столькие принимали муку, в мире нет и не было имени известного шире, чем имя Иисуса из Назарета.
    Однако многие события, описанные синоптиками, несколько мифологичны и плохо подкрепляются параллельными источниками. Несмотря на то что авторитетные авторы рубежа новой эры подробнейшим образом описывали события в Палестине того времени, они молчат об Иисусе. Нет упоминаний об Иисусе из Назарета в Кумранских свитках, найденных близ побережья Мертвого моря, хотя многие из них были составлены в период времени, описываемый евангелистами, и в той же местности, в которой проповедовал Иисус. Несмотря на это, тексты, найденные в Кумране, содержат изречения, совпадающие по форме, иногда слово в слово, с изречениями Нового Завета. Нам неизвестны упоминания об Иисусе в трудах историка Юстуса Тивериадского (секретарь царя Агриппы II), хотя он был современником Иисуса и жил в одной местности с Ним, в Галилее. Правда, его сочинения известны только опосредованно, благодаря полемике с ним Иосифа Флавия, в книге «Жизнь». Византийский патриарх Фотий (ок. 820 – ок. 891), давший обзор множества рукописей, в своем труде «Мириобиблион» («Множество книг») упоминает и «Хронику иудейских царей» Юстуса Тивериадского, но он не нашел там упоминания об Иисусе. Молчит римский историк Плиний Старший (лат. Gaius Plinius Secundus; 23–79 н. э.). Молчит современник Иисуса Филон Александрийский (Philon Alexandreos; ок. 20 до н. э. – 50 н. э). Молчит и главный источник по истории Палестины – Иосиф Флавий (Иосеф бен Матитьягу га-Коген, лат. Josephus Flavius; р. ок. 37 – ум. ок. 100). Его отец был из знатного рода коэнов (священников, потомков Аарона) и, вероятно, членом Синедриона, причем как раз в то время, когда состоялся суд над Иисусом. Неужели отец не упомянул о столь экстраординарных событиях, участником и свидетелем которых он был? Иосиф Флавий упоминает всех заметных учителей своего времени, говорит о десятке лиц с тем же именем, довольно много пишет про Иоанна Крестителя, что говорит о более заметной общественной роли последнего… А об Иисусе Иосиф говорит только вскользь, и то, скорее, только в связи с Его братом (об этом см. ниже). Таким образом, текстов, на которые мы могли бы твердо опереться, у нас нет. В нашем распоряжении также нет каких-либо археологических или эпиграфических данных, относящихся к I в. и подтверждающих евангельскую историю. Это обстоятельство охотно муссировалось мифологической школой и атеистами.
    Однако это не означает, что Евангелия не историчны, а Иисуса как исторической фигуры никогда не существовало. Если бы за Иисусом не было реальной исторической персоны, невозможно представить причины, по которым такая харизматичная личность, как апостол Павел (почти современник), признал власть Иакова брата Господня, который ничем, кроме кровного родства, ее не заслужил, имея в виду, что Павел справедливо полагал, что «более всех потрудился» в проповеди новой веры (1 Кор., 15: 10) и не признавал внешних авторитетов. Почему бы такому человеку признать власть кровного брата равви из Назарета, если Иисус никогда не существовал в физическом облике? Тем более что сам Павел мало интересовался земной жизнью Иисуса и крайне мало сообщает о ней, а также скупо цитирует слова самого Христа.
    Даже дата рождения Христа остается неопределенной (по разным источникам от 4 г. до н. э. до 12 г. до н. э.). Нам твердо неведомо и место рождения: Он родился то ли в Назарете (ивр. Нацерет или Нацрат), согласно Луке и Иоанну, то ли в Вифлееме (ивр. Бейт-Лехем), по Матфею. Родословная Иисуса туманна даже в ближайших предках: дедушку Иисуса звали то ли Илией – по Луке (3: 23), то ли Иаковом – по Матфею (1: 16), далее путаница еще более усугубляется, вплоть до абсурда. Матфей перечисляет у Иосифа двадцать шесть предков, восходящих к Давиду, а счет Луки переваливает за сорок. Это неудивительно, поскольку возможность того, что где-то хранилась и могла быть проверена родословная некоего деревенского плотника Иосифа, крайне маловероятна, даже церковные историки говорят, что и более знатные особы были лишены этой возможности: «Ирод Великий, устыдясь своего незнатного происхождения, велел уничтожить все еврейские родословия» (Юлий Африканский у Евсевия. Eus. НЕ. I. 7: 13). Но исключить такую возможность мы не можем ввиду обнаружения археологами надписи на оссуарии (лат. ossuarium – урна для хранения останков) времен близких к Иисусу, которая гласит, что там лежат кости тех, кто происходит «из дома Давида» (D. Flusser. The Israel Museum Journal. Jerusalem, 1986. Vol. 5).

Методика

    В связи с указанными выше обстоятельствами полагаю, что в данном исследовании необходимо применять обычный в таких случаях критический метод реконструкции истории.
    Если в нашем распоряжении нет достаточного количества достоверных фактов, то для построения цельной исторической концепции мы вынуждены экстраполировать определенные закономерности, присущие исследуемой эпохе. Упомянутое в источнике событие с высокой степенью вероятности может считаться возможным и закономерным при том условии, если оно встраивается логично необходимым звеном в причинно-следственную цепь до и после себя.
    Именно такой подход я предлагаю применять для рассмотрения евангельской истории. В анализе свидетельств Евангелий считаю нужным исходить из принципа «дополнительности» вариантов изложений разными евангелистами одних и тех же фактов, то есть не опровергать одно свидетельство евангелиста другим, поскольку во многих случаях противоречия между Евангелиями позволяют нам с большей степенью вероятности вскрыть более ранние варианты текста и определить степень близости реконструированных версий к историческим фактам.

Временные рамки событий

    Время рассматриваемых событий ограничено Евангелиями, хотя и тут есть разночтения, ведь епископ Иерусалима Александр в первой половине III в. считал, что Иисус распят в 58 г., а Ириней полагал, что Иисус был казнен при кесаре Клавдии, то есть после 41 г. Но я буду опираться на свидетельства евангелистов и известные по параллельным источникам биографии тех персон, которых упоминает Лука: «Когда Понтий Пилат был правителем в Иудее, Ирод был тетрархом Галилеи, его брат Филипп – тетрархом Итуреи и Трахонитской области, Лисаний – тетрархом Авилинеи» (Лк., 3: 1). Нам достоверно известно, что Понтий Пилат (лат. Pontius Pilatus) пребывал в Иудее с 26 по 36 г. н. э., Ирод Антипа был тетрархом с 4 г. до н. э. до 39 г. н. э., Филипп – тетрархом с 4 г. до н. э. до 34 г. н. э. Лисаний, вопреки Луке, давно не правил Авилинеей (область, расположенная северо-западнее Дамаска). Но такая административная единица была, поскольку Иосиф Флавий упоминает «Авилинею Лисания». Видимо, Лука неверно истолковал привычный топоним, знакомый ему по рассказам местных жителей, считая, что Лисаний до сих пор жив и правит, но мы не будем обращать внимания на эту ошибку.
    То есть время событий известно: с 26 до 36 г. Но следует полагать, что арест и казнь Иисуса произошли ближе к 35–36 гг., на это предположение наталкивает рассказ Флавия об отношениях Ирода Антипы и Иоанна Крестителя. Иоанн был убит Иродом Антипой до войны с царем Набатеи Аретой IV, так как Иосиф Флавий пишет, что «некоторые иудеи, впрочем, видели в уничтожении войска Ирода вполне справедливое наказание со стороны Господа Бога за убиение Иоанна» (Flav. lud. Ant., XVIII), таким образом, в глазах иудейского общества поражение Ирода было следствием казни Иоанна и следовало после казни, но никак не раньше женитьбы на Иродиаде, которая была осуждена Иоанном как кровосмесительная и послужила причиной войны.
    Но промежуток между казнью Иоанна и военным поражением Ирода Антипы не мог быть слишком длинным, иначе события не связались бы у иудеев в причинно-следственную цепочку. Память народная коротка. Точно так же, согласно изложению Флавия, не мог быть длительным промежуток времени между бегством первой жены Ирода Антипы (дочери царя Ареты IV) и женитьбой на Иродиаде. Датировать войну и разгром Ирода Антипы нам позволяет Флавий, сообщивший, что Ирод пожаловался на Арету кесарю Тиберию (лат. Tiberius Julius Caesar Augustus), который «разгневался на образ действий Ареты» и повелел легату Луцию Вителлию (Vitellius Lucius) выступить с приданными ему легионами против царя Ареты. А мы знаем, что Луций Вителлий был назначен легатом-пропретором Сирии только в 35 г. н. э. (Тас. Ann. VI) и выступить против Ареты ранее не мог.
    Повествование Флавия не подразумевает значительной временной паузы между поражением Ирода и вмешательством Вителлия, значит, все перечисленные события произошли в промежуток времени в 1–2 года, последовательно: женитьба на Иродиаде, затем казнь Иоанна, война и поражение Ирода, вмешательство римлян. Правда, это расходится с небольшой длительностью служения Иоанна в Евангелиях – год-полтора, с 15 г. правления Тиверия Кесаря (29 н. э.), но это возможно, поскольку Евангелия посвящены не ему. Кроме того, из Евангелий мы знаем, что после казни Иоанна служение Иисуса продолжалось еще достаточно длительный промежуток времени (не менее года). Таким образом, арест и казнь Иисуса приходятся на самый конец каденции Понтия Пилата в 36 г. н. э.

Исторический фон событий

    Принимая во внимание вполне обоснованную версию о том, что Иисус был много старше 30 лет, а об этом упоминают и Иоанн: «Тебе нет и пятидесяти лет» (Ин., 8: 57), и Ириней Лионский, называвший Иисуса «старец, достигший преклонных лет» и еще: «Христос освятил своим пребыванием на земле все возрасты человеческой жизни» (Ириней Лионский. Против ересей. II. 23: 2). Известно, что Ириней, по преданию, был учеником святого Поликарпа Смирнского, который, в свою очередь, ходил в учениках у Иоанна Богослова, и тогда вероятно, что данные о возрасте Иисуса исходят от Иоанна Богослова. Следовательно, можно предположить более раннюю дату рождения Иисуса. А хорошим ориентиром может быть Вифлеемская звезда, отождествляемая с кометой Галлея (12 до н. э.) как единственным астрономическим объектом, способным двигаться по небосклону, за которым могли следовать волхвы.
    Если принять эту версию, то Иисуса можно связать со многими событиями того «бунташного» времени. Он вполне мог застать и даже принять какое-то участие в одном из многих «больших» восстаний, потрясавших Иудею, или в одном из сотен локальных. Это могло быть восстание Иуды Галлонита (Галилеянина). Иуда из Гамаллы, вместе с фарисейским раввином Цадоком, или Садоком (фарисеи часто принимали участие, возглавляли и вдохновляли бунты), поднял восстание в дни одной из имущественных переписей, «а за ним поднялся народ, чтоб отпасть» – отпасть именно от Рима:
    «Некий галилеянин Иуда, происходивший из города Гамалы, вместе с фарисеем Садоком, стал побуждать народ к оказанию сопротивления, говоря, что допущение переписи поведет лишь к рабству. Они побуждали народ отстаивать свою свободу. Их не может постигнуть неудача, говорили они, ибо налицо самые благоприятные условия; даже если народ ошибется в своих расчетах, он создаст себе вечный почет и славу своим великодушным порывом. Предвечный лишь в том случае окажет иудеям поддержку, если они приведут в исполнение свои намерения, особенно же если они, добиваясь великого, не отступят перед осуществлением своих планов.
    Народ с восторгом внимал этим речам, и, таким образом, предприятие получило еще более рискованный характер» (Flav. lud. Ant. XVIII. 1: 1). Флавий не для красного словца назвал последователей Иуды Галлонита «четвертой школой», наряду с прочими, имеющимися в Израиле того времени, хотя об их идеологии Иосиф Флавий умалчивает, он вообще пытается не раздражать Рим, так же, впрочем, как и авторы Евангелий и Деяний. Непосредственной причиной бунта послужила опись имущества и населения, произведенная в Иудее, Самарии и Идумее (локально, а не «по всей земле», как пишет Лука (2: 1, 2), она проводилась по велению кесаря Августа в 6 г. н. э., имперским легатом Сирии – Сульпицием Квиринием (лат. Publius Sulpicius Quirinius). Евреи во все времена негативно воспринимали переписи. Известно, что еще при царе Давиде, любимом авторами Писания, перепись вызвала резкие осуждения и угрозы со стороны пророков (Пар., 21: 3–30). С сугубо светской точки зрения перепись является необходимой процедурой, будучи основой налоговой системы, однако с точки зрения иудаистской теократии перепись – почти нечестивое дело (2 Цар., 24).
    Согласно Торе, Бог – единственный властитель, а взнос в Храм – единственный оговоренный Торой налог, а потому уплата налога светскому правителю является в некоторой степени замещением Бога этим правителем. Философия иудейской теократии, в своей радикальной форме враждебная всякой идее светской государственности, в вопросе налогообложения последовательно доходила до конца – до отрицания гражданского общества и всякого светского правительства, а уж признание власти римского императора-язычника – это и вовсе святотатство. Любые деньги в общественных, а не в храмовых кассах считались крадеными. А Иисусу инкриминировали призыв не платить налогов, что сближает Его с идеологией зелотизма и Иудой из Гамалы. А также с его сыном Менахемом (почитавшимся сторонниками как царь-машиах), коего Флавий характеризует как «замечательного софиста, который при Квиринии укорял евреев в том, что они, кроме Бога, признают еще и власть римлян» (Flav. Jos. Bel. lud. II. 17–8). Возможно, Иисус был близок к школе Иуды и Менахема, во всяком случае, мог быть знаком с ней. Ведь многое из учения зелотов было солидарно с учением фарисеев, многочисленные фрагменты из которого активно использовал в своих проповедях Иисус. Вся жизнь Иисуса протекала в Галилее, бывшей местом постоянных бунтов, как то восстание Иуды, сына Езекии, которое он поднял в Сепфорисе (3 или 4 до н. э.), всего в 5–6 километрах от Назарета, где жил Иисус с семьей и куда, вероятно, Он ходил на заработки в качестве строителя, вместе с отцом. Восстание было жестоко подавлено римлянами, город сожжен, жители проданы в рабство.
    Вот как описывает И. Флавий в «Иудейских древностях» (XVII. 10) политический фон страны того времени:
    «Был там также некий Иуда, сын могущественного атамана разбойников, Езекии, которого Ирод с большими трудностями держал в повиновении. Этот Иуда собрал около галилейского города Сепфориса огромную толпу отчаянных людей, сделал набег на царский дворец, захватил все находившееся там оружие, вооружил им всех своих приверженцев и похитил все находившиеся там деньги. Так как он грабил и брал в плен всех, кто ему попадался на пути, то он всюду вселял ужас. При этом им руководило желание добиться высшего положения и даже царского достоинства (машиаха. – Авт.), впрочем, он рассчитывал достигнуть этого не столько доблестью, сколько дерзким захватом.
    Существовал тогда также один из служителей царя Ирода, некий Симон, человек красивый, огромного роста и крайне сильный, пользовавшийся доверием царя. Основываясь на беспорядочном состоянии дел, этот человек осмелился возложить на себя царский венец. Собрав себе толпу приверженцев, которые в своем безумии провозгласили его царем (машиахом. – Авт.), и считая себя вполне достойным этого высокого сана, Симон разграбил и сжег царский дворец в Иерихоне. Равным образом он предал пожару целый ряд других дворцов в стране, причем предоставлял толпе своих приверженцев грабить их сколько угодно.
    Вместе с тем даже некий Афронг, человек, не блиставший ни знатностью рода, ни личной доблестью, ни обилием денежных средств, всего-навсего простой пастух, отличавшийся, впрочем, огромным ростом и недюжинной физической силой, решился домогаться царской власти… (власти машиаха. – Авт.). Сам же Афронг надел на себя царский венец и держал совет относительно дальнейшего образа действий…
    Потом Вар разослал по стране часть своего войска и стал ловить виновников возмущения. Когда ему указывали на таковых, он их наказывал как зачинщиков; многих, впрочем, он отпустил без наказания. Таким образом, было казнено (через пригвождение к кресту) две тысячи человек. Видя затем, что войска ему более не нужны, он распустил их, потому что они, вопреки повелениям и желаниям Вара, совершили много насилий и грабежей из любостяжания».
    Флавий характеризует всех этих «машиахов» так: «Это были обманщики и прельстители, которые под видом божественного вдохновения стремились к перевороту и мятежам, туманили народ безумными представлениями, манили его за собою в пустыню, чтобы там показать ему чудесные знамения его освобождения» (Flav. Jos. Bel. lud., II. 13–4).
    Палестина того времени была местом интенсивного брожения умов, чрезвычайно напряженных мессианских и эсхатологических ожиданий (гр. eschatos – последний, крайний), перманентно идущих бунтов и волнений, когда каждый намек на возможность восстания вызывал повышенное внимание оккупационных властей. Иерусалимскими низами безраздельно владели фарисеи (Флавий пишет: «Если они скажут что-нибудь против царя и первосвященника, им сразу же поверят») и их крайне радикальное крыло – зелоты, которые были резко оппозиционно и неприязненно настроены к коллаборационистам, в частности, саддукеям и иродианам (потомкам царя Ирода Великого). В то же время многие фарисеи проповедовали фанатичную ненависть к римлянам, как к оккупантам и идолопоклонникам.
    Термин «зелоты» (гр. Zelotes – ревнители; ивр. каннаим) стал общим названием радикальных национал-патриотических течений бунтовщиков, эпохи Второго храма, с корнями в Галилее. Как ярко выраженная политическая партия они описаны у Флавия в период до и во время Первой Иудейской войны. Но как некая автономная политическая сила он живет только в трудах некоторых историков. Ревнители-зелоты – это распространенная характеристика и эпитет весьма широкой и не очень структурированной группы лиц, озабоченной чистотой Закона и иудейской религии. Еще Маттафия Хасмоней призывает всех «ревнителей» взяться за оружие и идти за ним: «Пусть каждый ревнующий о Законе и поддерживающий Завет выйдет со мной» (1 Макк., 2: 26–27). Это призыв к политическому бунту, жестко увязанному с религией и превратившемуся во всенародное восстание против язычников, которое закончилось победой религиозно-патриотических сил. Ревнителями-зелотами, вероятнее всего, называли евреев, готовых сражаться и умереть за свои религиозные и политические убеждения. Впрочем, нельзя исключать, что это самоназвание присваивалось некими политическими группировками в период Первой Иудейской войны и перед ней.
    Многие исследователи связывают последователей Иуды из Гамалы (восстание 6 г. н. э.) с ревнителями-зелотами, как весьма сходными по лозунгам и образу мыслей. А восстание галонитов произошло за многие годы до Иудейской войны. Очень сходно с зелотизмом учение двух фарисейских раввинов: «Один из них был Иуда, сын Сепфорея, а другой – Матфий, сын Маргала», собиравших «целые полчища» экзальтированных сторонников, еще при жизни Ирода Великого. Они побудили юношей разрубить топорами золотого орла, установленного на храмовой кровле. Бунтовщики схвачены, и на вопрос: «Кто им это внушил?» – они ответили: «Завет отцов!» (Flav. Jos. Bel. lud. 33: 3). Эти рассказы Флавия говорят об укорененности идеологии зелотизма. Много позже апостолу Павлу, прибывшему в Иерусалим, говорили: «Видишь, брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они ревнители закона» (Деян., 21: 20). Следует считать, что «ревнителями» в Деяниях названы не члены некой структурированной политической партии, а более широкий круг религиозных патриотов. Логично также будет предположить, что, говоря о «зелотах» и «сикариях», Флавий имеет в виду не единую политическую организацию, а множество групп и школ рубежа эпох со сходной идеологией и методами ведения борьбы.
    Флавий пишет, что зелоты «во всем были согласны с фарисеями, но обладали к тому необузданной любовью к свободе…Никакая смерть не казалась им страшною, да и никакое убийство (даже родственников и друзей) их не удерживало от того, чтобы отстоять принципы свободы» (Flav. lud. Ant. XVIII. 1: 6, 23). Или еще, там же: «Некоторые безумцы и убийцы соединились в одно общество и приобрели много сторонников. Они призывали всех к завоеванию свободы и грозили смертью всякому, кто будет отныне подчиняться римскому владычеству, говоря: нужно освобождать силою тех, кто добровольно несет иго рабства. Они рассеялись по всей иудейской стране, грабили дома богатых, убивали людей в них, зажигали деревни и хозяйничали так ужасно, что навлекли беду на весь иудейский народ. И с каждым днем зараза эта распространялась все больше». Римские власти отвечали той же монетой ненависти и репрессий, жестко пресекая любые намеки на беспорядки и бунты.

Въезд в Иерусалим

    Иисус вполне мог вызывать опасения у римских властей, как источник и предводитель возможных волнений. Он был популярен среди народа, а популярность – это политический фактор. Во время хождений с учениками по Галилее Иисус водил за собой толпы людей: «Следовало за Ним множество народа из Галилеи и Десятиградия, и Иерусалима и Иудеи и из-за Иордана». «А народ, услышав о том, пошел за Ним из городов пешком… А евших было около пяти тысяч человек кроме женщин и детей» (Мф., 14: 13–21). За Иисусом ходили пятитысячные толпы народа – этого более чем достаточно для пристального внимания со стороны римлян. «За Ним последовало много людей, и Он исцелил их там» (Мф., 19: 2). «И весь народ с утра приходил к Нему в Храм слушать Его» (Лк., 21: 38) «Он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места» (Лк., 23: 5). Иисус чрезвычайно популярен. Он опасно популярен в глазах любой власти, тем более оккупационной власти!
    «И когда вошел Он в Иерусалим, весь город пришел в движение» (Мф., 21: 10). Толпы народа восторженно встречали Иисуса: «Многие же постилали одежды свои по дороге; а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! Благословен Грядущий во имя Господне!
    Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! Осанна в вышних!» (Мк., 11: 8–10; Мф., 21: 8–9). Тут явная аллюзия на стих Книги Царств: «И сказал он: то и то он сказал мне, говоря: «так говорит Господь: помазую тебя в царя над Израилем». И поспешили они, и взяли каждый одежду свою, и подостлали ему на самых ступенях, и затрубили трубою, и сказали: воцарился Ииуй!» (4 Цар., 9: 12–13). Так же как Иисуса, с пальмовыми ветвями, израильтяне встречали победы царей Хасмонеев над Антиохом IV Епифаном: «Поэтому они с жезлами, обвитыми плющом, и с цветущими ветвями и пальмами возносили хвалебные песни Тому, Который благопоспешил очистить место Свое» (2 Макк., 10: 7; а также 1 Макк., 13: 51). Так в Иерусалиме приветствуют земных царей Израиля, и Иисуса приветствуют не случайные прохожие и паломники, а Его сторонники, заранее нарезавшие пальмовые ветви, готовившиеся к встрече своего Царя! Изображение пальмы служило эмблемой свободной Иудеи на национальных монетах. Всем иудеям были знакомы религиозно-патриотические символы, сопровождавшие въезд Иисуса в Иерусалим: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной. Тогда истреблю колесницы у Ефрема и коней в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук; и Он возвестит мир народам, и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли» (Зах., 9: 9–10). Въезд Иисуса в Иерусалим, в глазах зрителей, представлял собой инсценировку осуществившегося пророчества мессианской победы, которая раз и навсегда освободит Израиль от языческого плена.
    Не станем иронизировать над ошибкой интерполятора Матфея, который, не поняв смысла еврейского поэтического параллелизма, приписал Иисусу цирковой номер с поездкой одновременно и на осле и на осленке, поскольку у Захарии описывается одно и то же действие, но различными способами. Атеистические публицисты очень любили обыгрывать эту неточность, но она не так важна, а важно, что Иисус въезжает в Иерусалим верхом – это есть нарочитая демонстрация царского права, нарушение традиции, согласно которой простой паломник должен был войти в город пешком. Акт торжественного въезда вызывал у зрителей очевидную аналогию, связывающую фигуру Иисуса с Соломоном, сыном Давида, который за тысячу лет до Него воссел на царского мула, перед своим провозглашением царем (3 Цар., 1: 32–40). Даже то, как Иисус получил осла, может отражать Его понимание своей роли: Он использует царское право на реквизицию. «Скажите ему так: он надобен Господу». (Лк., 19: 31). Хозяин животного не осмелился возражать «грядущему царю». Реакция иудейских толп однозначно революционна: «Благословен царь, грядущий во имя Господне!» (Лк., 19: 38). Иоанн передает ее, еще более конкретизируя титул: «Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» (Ин., 12: 13). Царь! Согласно представлениям того времени, Мессия должен был объявить себя именно на праздник Пасхи. За этими возгласами, перекликающимися с псалмом 117, стоит вера народа в то, что въезжающий на осле в Иерусалим, «во имя Господне» – это и есть долгожданный давидический мессия, которому суждено стать царем и повелителем Израиля.
    Римляне законодательно запрещали коллегии и публичные собрания, тем более столь массовые, по любым поводам, не говоря про политически окрашенные сборища и манифестации. Еще в древнейших законах «Двенадцати таблиц» «мятежное сборище» рассматривалось как государственное преступление, караемое смертной казнью. Это подтверждают Деяния, описывая похожую с евангельской ситуацию: «Ибо мы находимся в опасности – за происшедшее ныне быть обвиненными в возмущении, так как нет никакой причины, которою мы могли бы оправдать такое сборище. Сказав это, он распустил собрание» (Деян., 19: 40). А ведь иерусалимские толпы не просто собрались на праздник, они приветствуют своего Царя! Такое шествие было опасно провоцирующим, и это понимали окружающие: «И некоторые фарисеи из народа сказали: «Учитель! Запрети ученикам Твоим» (Лк., 19: 39). Умеренные силы в городе видели: «Весь мир идет за ним» (Ин., 12: 19). Реакция Иисуса заставляет обратить на себя внимание: «Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк., 19: 39–40). Он принимает царские почести и титул Машиаха! Он вступает в Иерусалим, как претендент на трон Давида, и принимает множественные приветствия, предназначенные лишь претендентам на трон. Иерусалимские толпы шумно и восторженно встречают популярного лидера прямо на глазах оккупантов! Это равносильно открытому бунту. Тем более что бунт в Иерусалиме на этот Песах (Пейсах) или непосредственно перед ним уже произошел! «Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (Мк., 15: 6–15). «Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство» (Лк., 23: 19). Вероятно, именно бунт заставил Пилата оставить резиденцию в Кесарии и прибыть в Иерусалим – это сотня километров пути. Сомнительно, что ежегодный, ординарный праздник Песах был сочтен серьезным поводом для неблизкой поездки. Пилат симпатий к иудаизму не питал (скорее наоборот) и частного интереса присутствовать на празднике не имел, значит, приехал по служебно-полицейской нужде. Возможно, он принимал во внимание то, что Песах – это праздник освобождения иудеев от ига, праздник национальной свободы, что несет в себе опасность очевидных революционных ассоциаций. Именно на Песах ожидался приход Машиаха! Любые публичные действия популярных лидеров в такие дни приковывали к себе пристальное внимание оккупантов.

Изгнание менял

    Эпизод с изгнанием менял вызывает массу споров и вариантов объяснения, но его совершенно невозможно трактовать как проявление пацифизма. Это провокационный акт по отношению к властям, перед носом у римлян наблюдавших за площадью из крепости Антония. Любопытно, что во время инцидента, связанного с изгнанием торговцев и менял, работающих у Храма (а не в Храме!), храмовая стража, коей было вменено следить за порядком, не вмешалась и не применила свои полномочия, не пустила в ход дубинки, которыми обладала… А ведь Храм – это и военная крепость, и национальная сокровищница, тут самовольничать не заведено! Может, стража признала Его как Машиаха – Первосвященника, имеющего право реформировать Храм, изгоняя коллаборационистов, его оскверняющих? Им были знакомы строки «Завещания 12 Патриархов»: «Тогда восставит Господь священника нового, коему все слова Господа откроются, и сам будет вершить он суд правды на земле множество дней. И взойдет на небесах звезда его» (Завещание Левия, 18). Действия Иисуса имеют прямые параллели с властными шагами Иуды Маккавея по очищению храма от осквернения (1 Макк., 4: 36–60; 2 Макк., 10: 1–8). А всю торговлю наверняка контролировала храмовая верхушка, тесно связанная с римскими оккупантами, уж очень был прибылен конвертационный бизнес, принимая во внимание разницу в цене золота и серебра в разных концах огромной Римской империи; да и жертвенные животные приносили немало денег. Деньги не любят шума, администрация Храма должна была это понимать и не допускать эксцессов. Хотя бизнесом занималась только узкая прослойка евреев, крупных купцов, обладавших большими капиталами, их, вопреки расхожему мнению, было мало. «Мы не коммерческий народ», – писал Иосиф Флавий.
    А возможно, причиной лояльности и нерешительности стражи был страх и они не рискнули вмешиваться, в силу подавляющей многочисленности и вооруженности его спутников? Стража Храма была скромной по числу, не более двухсот человек, согласно Флавию – на каждые из десяти ворот Храма приходилось по двадцать человек стражников. А о наличии серьезного числа и грозных видом соратников говорит и Матфей: «…захотели схватить Его, но побоялись народа, считавшего Его пророком» (Мф., 21: 46). То же самое говорит и Лука: «Искали первосвященники и книжники, как бы погубить Его, потому что боялись народа» (Лк., 22: 2). Очевидно, что повод бояться у храмовой стражи был, Его поддерживал народ – евреи Иерусалима и паломники, группа которых была достаточно многочисленной и, возможно, вооруженной (судя по мечам у учеников Иисуса).
    Вообще эпизод с изгнанием торговцев и менял несколько странный.
    Во-первых, никаких менял в самом Храме не было, они работали на специально отведенной территории, предписанной законом, и были необходимой частью ритуала. Торговцы продавали животных и птиц, назначенных для жертвоприношения, а менялы обменивали разнообразную валюту на шекел-ха-кодеш (священный шекель), применявшийся в культовой практике, как единица, пригодная для жертвования, в священную казну Храма – корбан. Для внесения в корбан не годились монеты с изображениями разнообразных «кумиров» – царей, императоров и более мелких паханов, чеканивших свою монету на просторах ойкумены, так как они оскверняли храмовую казну, ввиду того что изображения людей запрещены Законом. Карманы местных бизнесменов отнюдь от этого осквернения не страдали (бизнес есть бизнес), тем более что прибыль была весьма заметной. Но не вся площадь Храмовой горы освящена, на большей части можно менять деньги и торговать и т. п.
    Во-вторых, что именно вызвало гнев Иисуса – сказать сложно. Он с самого детства, многократно, бывал в Храме и был хорошо знаком с его укладом и распорядком, видел этих бизнесменов не раз, даже точно знаком с их ценами: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий?» (Мф., 10: 29). Его родители не были очень богаты и, видимо, покупали для обязательной жертвы голубей или горлиц (Лев., 12: 6). Возможно, Его возмутило, что на жертвенных птиц торговцы взвинчивали цены? «Если же он не в состоянии принести овцы, то в повинность за грех свой пусть принесет Господу двух горлиц или двух молодых голубей, одного в жертву за грех, а другого во всесожжение, пусть принесет их к священнику…» (Лев., 5: 7–8).
    Конъюнктура диктовала рост цен, наплыв пасхальных паломников значительно повышал спрос. Возможно, птицы в этот год достигали заоблачной цены… А птица – это жертва бедных, рост цен отнимал у них возможность выполнения обязательного для каждого иудея ритуала – его религиозного долга.
    А может быть, в суете торга бизнесмены нарушили требования кошерности животных или менялы, пользуясь невежеством простых паломников, бесстыдно мошенничали.
    Неудивительно, что Иисус мог искренне возмутиться нечистым жертвам и грабительским ценам. Иначе Его поведение сложно мотивировать. Разумеется, Ему легко удалось найти поддержку среди паломников.
    Некоторые исследователи трактуют инцидент во дворе Храма как попытку захвата Храмовой горы в качестве крепости, способной контролировать весь город. Но это весьма спорная гипотеза, поскольку Иисус в последующие дни продолжал учительствовать в Храме, не встречая препятствий со стороны жреческой верхушки и охраны храма.

Арест

    При описании эпизода задержания Иисуса возникает много вопросов. Согласно евангелистам, Иуда взял отряд и повел в Гефсиманию: «Итак, Иуда, взяв отряд воинов…» (Ин., 18: 3). По-гречески (на языке Евангелий) отряд – «спира» (speira), но в Иерусалиме того времени есть только формирования римских войск – когорты (лат. cohors). Иных «воинов» в оккупированном Иерусалиме нет. Флавий пишет: «Римляне поставили на галерее храма когорту, так как они всегда имели обыкновение во время праздников держать войско под оружием, дабы предостерегать собравшийся народ от возмущения» (Flav. Jos. Bel. lud. II/ 12.1). Факт использования именно римских воинских частей в репрессиях по отношению к Иисусу подтверждает Марк, называя офицера у креста «центурион» – centurio (Мк., 15: 39–45), что соответствует римским воинским формированиям. Кроме того, упоминание наличия мечей у арестной команды (Мк., 14: 43) четко и определенно говорит о присутствии римских солдат, поскольку по ночам разгуливать с мечами могли только римские солдаты или бунтовщики. Наличие римских солдат подтверждается самим Марком: «Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его» (Мк., 14: 51). Именно «воины»! То есть и Марк, вслед за Иоанном, четко говорит о том, что военизированную операцию по аресту группы бунтовщиков проводили римские солдаты.
    Подтверждение Иоанном того, что именно римляне играли первую скрипку при аресте, звучит особенно веско, поскольку Иоанн наиболее антиеврейски настроен и охотно переложил бы ответственность за арест на иудеев, если бы не было основательной традиции. Слово евреи (иудеи) в негативном смысле употреблено более 70 раз в Евангелии от Иоанна и только около 10 раз в других Евангелиях, вместе взятых. Иоанн сообщает: «Тогда воины и тысяченачальник и служители Иудейские взяли Иисуса и связали Его» (Ин., 18: 12). Как замечено выше, других воинов, кроме римлян, в Иерусалиме не было. Предположить, что римляне подчинялись порабощенным иудеям, невозможно.
    Кто и зачем дал Иуде более полутысячи римских солдат, во главе с трибуном (в латинской Библии – Вульгате (лат. Vulgata) командующий арестом офицер назван tribunus) или префектом когорты (гр. chiliarchos – тысяченачальник)?
    Высокий ранг командира говорит о численном формате подразделения. Когорта (500–600 солдат) – это весь постоянный гарнизон города! Зачем столько солдат для задержания горстки ам-хаарец (людей земли, простолюдинов), как гласят Евангелия? Это неоправданно.
    Римская когорта проводит ночную антипартизанскую операцию прочесывания (зачистки) местности. Солдаты идут с факелами и мечами (Мк., 14: 43), в полной готовности вступить в бой, значит, они ожидали вооруженного сопротивления и готовились к массовым беспорядкам. Видимо, основания для столь масштабной акции у римлян были.
    Факт наличия и ношения оружия спутниками Иисуса (Лк., 22: 38, 22–49; Мк., 14: 47) отнюдь не говорит о пацифизме. «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф., 10: 34). «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лк., 22: 38). Стоит обратить внимание, что группа вооружалась не кинжалами сикариев («кинжальщики» – террористическая группа, от лат. sica – кинжал), которые можно скрыть под плащом и носить незаметно, а боевыми мечами. Лука упоминает «два меча» (Лк., 22: 38), а не «два кинжала» – это разные слова. Значит, они не таясь выходили с оружием на улицы! Вероятнее, это были длинные мечи кавалеристов: спата (лат. spatha – около 800 мм), а не гладиус (лат. gladius – до 600 мм), поскольку Петр при сопротивлении во время ареста нанес им рубящий удар (отрубил ухо некоему Малху (Ин., 18: 10). Это повышает вероятность использования спаты – ею удобнее рубить. А оккупированная Иудея – это не Техас, где все ковбои открыто ходят с оружием, Иудея находится под игом Рима, даже храмовая стража вооружена только дубинами. Флавий писал, что стражники «не вооружены и неопытны в сражениях» (Flav. Jos. Bel. lud. IV, 4: 6), об этом же говорит Тосефта, Минхот (13: 21) и Талмуд (Мишна, Кодашим, Мидот, 1: 2). В Иерусалиме ношение боевого оружия прерогатива римских воинов и граждан Рима (civis Romanus), всех прочих за это распинают. Значит, демонстративный выход вооруженных людей на улицы можно воспринимать как открытое сопротивление оккупантам.
    Солдат для ареста выделил, судя по Евангелиям, не Пилат – он сам узнал о нем на другой день, что очень странно, ведь, по словам Иосифа Флавия, доносчики у него были повсюду. Наружное наблюдение и доносительство были хорошо поставлены в Иудее еще при Ироде Великом, как писал Флавий: «Как в городе, так и по большим дорогам имелись смотревшие за этим шпионы» (Flav. lud. Ant. XIV. 10: 4). Эти службы наверняка были унаследованы римской оккупационной администрацией, стукачи востребованы при любой власти. Скорее всего, Пилат все отлично знал, имея сведения о ситуации в подконтрольной ему территории. Он не раз жестко упреждал перманентные беспорядки, как гласят источники. Вероятнее, что он сам отдавал приказ об аресте Иисуса, так же как и в ситуациях с прочими бунтовщиками.
    У него, как у префекта, в подчинении были только вспомогательные войска (auxilia), численность которых была незначительна, например Себастианские алы (alae – конница) и легкая пехота. Большая часть вспомогательных войск набиралась в самой Иудее, преимущественно из сирийских греков. Подразделения, набранные из иудеев, по источникам не известны. Легионеры находились вне юрисдикции Пилата и в это время не располагались в Иудее.
    Вспомогательные войска имели структуру, подобную структуре легиона, соединения формировались по образцу легионных когорт, то есть состояли из шести центурий под командованием центурионов, командирами более крупных частей были трибуны. Синедрион никогда не имел власти над римским войском и не мог ее иметь – это абсурд. В подчинении первосвященника могла быть только храмовая стража с дубинами, юрисдикция которой ограничивалась территорией Храма. Стража действовала на охраняемой территории, как и изложено Деяниями в описании эпизода задержания Петра и апостолов: «Когда они говорили к народу, к ним приступили священники и начальники стражи при храме и саддукеи» (Деян., 4: 1–3). О ограниченности юрисдикции храмовой стражи говорят слова Пилата: «…имеете стражу; пойдите, охраняйте, как знаете» (Мф., 27: 65), что может быть истолковано и как разрешение использовать стражу вне храма, так же как посылка (выделение) римских солдат для охраны могилы Иисуса, но обе трактовки говорят о территориальной ограниченности прав еврейской храмовой стражи. Евангелие от Петра уточняет, что Пилат дал воинов под командованием центуриона Петрония. А переводчик древнеславянской версии «Иудейской войны» Иосифа Флавия говорит, что могилу Иисуса охраняли 30 римских солдат.
    Наличие римских солдат при аресте говорит о политической мотивировке ареста, поскольку римлянам было наплевать на внутрииудейские споры и религиозные распри, их интересовал только порядок и власть на оккупированной территории. Почему же трибун, получивший от руководства приказ об аресте некоего еврея, вместо того чтобы доставить арестованного в римскую тюрьму, вдруг отвел его в дом первосвященника? Зачем? Очень странное поведение офицера… По логике и по историческим аналогиям: из Гефсиманского сада (ивр. гат-шамна – масличный пресс) трибун обязан был препроводить арестанта в любую городскую тюрьму или в преторий, а оттуда сразу на Голгофу. Никакого разбирательства Синедриона и персонального суда лично префектом не нужно, поскольку распятие смутьянов было совершенно рутинной процедурой. Их распинали перманентно, а бунты в Иудее шли почти непрерывной чередой. В годы правления Пилата таких пророков и мессий объявилось десятки, и все они прошли свой крестный путь. Мириады крестов были привычной частью иудейского пейзажа…. Было тысячи, десятки тысяч распятых бунтовщиков и просто случайных жертв. Это только для евангелистов в Палестине царит идиллическая атмосфера.
    У Флавия, в славянской версии «Иудейской войны», имеется очень показательный эпизод, отсутствующий во всех прочих рукописях Иосифа. В нем история ареста, задержания и судилища над Иисусом излагается несколько в ином свете, чем в Евангелиях: «Он все совершал не руками, а словом, и многие из народа следовали за Ним, внимая Его учению, и многие шли, думая, что через Него освободятся колена иудейские от рук римлян. Он имел обычай чаще всего быть перед городом на Елеонской горе. И там же исцелял людей. И собрались к нему 150 приверженцев (слуг), а многие из людей, видя силу Его, что все, чего Он хочет, творит словом, требовали, чтобы Он, войдя в город и избив римское войско и Пилата, воцарился над ними. Но Он отверг это. После того дошла весть о нем до иудейских властей. И, собравшись к архиереям, сказали: «Мы слабы и неспособны противиться римлянам. Но так как лук уже натянут, пойдем и донесем Пилату, что слышали и будем спокойны. Не то услышит от других, и нас лишат имения и истребят с нашими детьми». И, пойдя, возвестили Пилату. И он, послав, избил многих от народа и привел Того Чудотворца». Тут упомянуто все: реальные политические устремления и военные силы, избивающие римлян, и страх ответных репрессий, и жертвы среди народа, и очевидность нарушения коллаборационистами «отческого закона». Скорее всего, этот эпизод интерполяция, но, возможно, тут есть следы отголосков древней традиции, нельзя исключить, что она могла быть заимствована из не дошедшего до нас текста самого Иосифа, как считал академик В.М. Истрин (возможно, арамейского варианта «Иудейской войны»), или иных авторов.
    Посылка войск против Иисуса как политическая необходимость упомянута в трактате Тольдот Иешу («Родословная Иисуса»), который хотя и написан на много веков позже событий (V–VII вв.), но также может содержать зерно реальной истории, подтверждающей факт бунта.
    Вернемся к процедуре ареста в Гефсиманском саду. Представлять иудеев при аресте могла только «группа поддержки» – охлос, вооруженный дубьем, так называемые «свидетели» из местных или коллаборационисты – пособники оккупантов. Именно «свидетели» выполняли функцию полиции в древнееврейском судопроизводстве, в том виде, который нам известен. Именно свидетелям вменено задерживать преступника, доставлять в суд и свидетельствовать в ходе процесса (Втор., 17: 6–7; 19: 15–18). Синедрион как судебная инстанция не имел полномочий самостоятельно выдвигать обвинение, как это описали синоптики, – это роль свидетелей.
    Однако в первый день Пасхи нахождение столь многочисленной, агрессивно настроенной толпы иудеев на улицах города кажется невероятным. Иудеи должны пребывать в благостном покое, не покидая своих домов, плюс к тому – ввиду начала Песах запрещено ловить или ограничивать свободу передвижения любых живых существ, лишать свободы даже насекомых, не то что человека… Кто и как уговорил иудеев в великий праздник Песах идти арестовывать какого-то провинциального проповедника, каких Иерусалим видел многие сотни? Евреи в субботу и праздники бросали оружие и приостанавливали войну, как описано в Первой книге Маккавеев: «И погнались за ними многие и, настигнув их, ополчились, и выстроились к сражению против них в день субботний, и сказали им: теперь еще можно; выходите и сделайте по слову царя, и останетесь живы. Но они отвечали: не выйдем и не сделаем по слову царя, не оскверним дня субботнего. Тогда поспешили начать сражение против них. Но они не отвечали им, ни даже камня не бросили на них, ни заградили тайных убежищ своих, и сказали: мы все умрем в невинности нашей; небо и земля свидетели за нас, что вы несправедливо губите нас. Нападали на них по субботам, и умерло их, и жен их, и детей их со скотом их, до тысячи душ» (1 Макк., 2: 32–38). А Флавий, описывая поведение иудеев при осаде Помпеем Иерусалима, говорит: «Если бы закон наш не повелевал нам не работать по субботним дням, то вал не достиг бы своей вышины, потому что этому воспрепятствовали бы осажденные; дело в том, что закон разрешает отражать наступление и нападение, но не позволяет препятствовать какому-либо другому предприятию неприятелей» (Flav. lud. Ant. XIX. 4: 2). То есть благочестивые иудеи соблюдали Субботу и праздники, рискуя проиграть битву и погибнуть, а в этот Песах, согласно Евангелиям, они совершили такие странные поступки… Это маловероятно.
    Почему Синедрион, который, согласно Евангелиям, хотел гибели равви Иешуа – популярного пророка из Галилеи, решился на арест и суд в столь неудобный для себя момент – в Пасхальный Седер? Зачем проводить арест, когда иудеи, два дня назад поклонявшиеся Иисусу, все еще заполняют улицы Иерусалима, а город полон экзальтированных еврейских паломников, прибывших со всей средиземноморской ойкумены (возможно, от 300 тысяч до 2 миллионов, по разным оценкам), осложняющих арест и расправу. Кроме того, паломники разнесут по еврейскому миру новость о беззаконном аресте и судилище в Пасхальную ночь, о казни патриота, выданного оккупантам. Зачем же архиереями выбрано такое время? Ведь сначала «собрались первосвященники и книжники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили в совете взять Иисуса хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не сделалось возмущения в народе» (Мф., 26: 3–5). Это разумные соображения политиков. Они понимали, чем рискуют, покушаясь на популярного в народе равви, – это было весьма чревато неприятностями, можно было вызвать беспорядки и бунт с непредсказуемыми последствиями, можно было и жизнью расплатиться, ведь сикарии убили за слишком непатриотичные действия первосвященника Ионафана (Flav. Jos. Bel. lud. II. 13). Партизаны часто использовали индивидуальный террор против оккупационных властей и коллаборационистов. Что же произошло такого экстраординарного, что весь Великий Синедрион – а это 71 человек, да плюс старейшины и книжники – вдруг передумал убивать Его тайно, а пошли толпой, в Святую ночь, арестовывать и, не дожидаясь рассвета, проводить над Ним суд? Представьте: вся солидная, самодовольная храмовая элита пошла судить «пророка из Назарета Галилейского», в самый разгар праздника, торжественных пасхальных приготовлений, которые шли в это время в Храме, – это невероятно!!! «Это ночь бдения Господу за изведение их из земли Египетской; эта самая ночь – бдение Господу у всех сынов Израилевых в роды их» (Исх., 1–42). Это то же самое, как если бы папа римский во время пасхальной службы бросил храм Святого Петра и пошел со всеми епископами и кардиналами судить какого-нибудь новоявленного баптиста. Можно себе такое представить?
    Однако из синоптических текстов можно извлечь неожиданный намек на то, кем были эти люди в Гефсиманском саду. Марк так описывает состав лиц, пришедших в пасхальную ночь арестовывать Иисуса: «множество народа с мечами и кольями» (Мк., 14: 43). Матфей повторяет коллегу: «появился народ» (Мф., 26: 47). Целиком копирует их Лука: «появился народ» (Лк., 22: 47). Затем Матфей и Марк добавляют предположение, что эти люди были «от первосвященников и книжников и старейшин».
    Характерным обстоятельством является использование всеми тремя синоптиками слова «народ», что говорит об общем источнике предания. Но поскольку первоначальное предание было устным и передавалось на родном языке апостолов, то есть на арамейском, то это слово следует читать как ha-гоим, что, собственно, и есть «народ», но в большинстве прочтений оно не означает евреев: «народами» (гоим) евреи именовали всех, кроме самих себя. Следовательно, в первичном устном предании, из которого черпали сведения евангелисты, фигурировали не евреи, а язычники, что логично, поскольку только они могли быть воинами.
    По Евангелиям, Иуда указывает личность Иисуса арестной команде. Если среди них были евреи, то это значит, что никто из иерусалимских жителей не знал Иисуса в лицо, следовательно, Он просто один из тысяч безвестных провинциальных проповедников, приходивших с горстью своих учеников на праздник, и знакомый только им. Но это противоречит описываемой в Евангелиях истории, согласно которой Он знаменит и очень популярен в Иерусалиме. Если Иисус – нелегал, а Иуда указывает евреям не личность, а место тайной встречи или тайного ночлега, то теряет смысл фраза Иисуса, сказанная при аресте: «Каждый день бывал Я с вами в храме и учил» (Мк., 14–49), – и, видимо, пришел бы на следующие дни, где и мог быть арестован, а значит, нет смысла искать Его пасхальной ночью.
    Отсюда следует логичный вывод, что эпизод Евангелий со знаменитым поцелуем Иуды может говорить только о том, что арестная команда состояла из римских солдат, и Иуда поцелуем указывает личность того, кто должен быть задержан. Из этого жеста следует, что солдаты не знают подлежащего аресту в лицо, значит, это не храмовая стража, ведь они видели Иисуса каждый день, когда он проповедовал в Храме. «Каждый день с вами сидел я, уча в храме» (Мф., 26: 55; а также Мк., 11: 27; Лк., 20: 1; Ин., 8: 59, 8: 11, 8: 20; 10: 23). Хотя неправдоподобно, что Иуда осмеливается отдавать приказы римским солдатам: «Возьмите Его и ведите осторожно» (Мк., 14: 44). Солдаты не стали бы его слушать. Но мотив для мер предосторожности у римлян был!
    Петр и группа учеников Иисуса оказывает вооруженное сопротивление аресту (Мф., 26: 51–54; Мк., 14: 47; Лк., 22: 49–51; Ин., 18: 10–11), но солдаты их не задерживают – это можно объяснить только тем, что группа отошла с боем и, зная местность, растворилась в темноте: «Все ученики, оставив Его, бежали» (Мф., 26: 56). Невозможно представить, чтобы римские солдаты проявили либерализм и не подавили сопротивление. Во всех прочих случаях, известных нам из исторических источников, римская армия жестоко карала за любое неподчинение, не говоря уже о вооруженном отпоре. Цельс у Оригена говорит, что Иисус имел «отпетых» соратников: «десять или одиннадцать приверженцев, отпетых людей, самых низких мытарей и лодочников» (Orig. I. 62).

Политические понятия и лозунги Иерусалима. Машиах

    Начнем с того, что этот непривычный для нашего уха термин является ивритским оригиналом слова «мессия» (ивр. mashiah) и буквальным переводом греческого термина «христос» (гр. Christos), то есть «помазанник». Это один из эпитетов или синонимов, прилагаемых к титулу «царь», который получил самостоятельное обращение в иудейской среде. Термин «помазанник» обозначал ту же самую персону и те же функции. Такими же эпитетами титула «царь» являются и «сын Давидов» и «сын Божий». В иудейской риторике это неразрывно связанные термины.
    Следует оговориться, что в трактовке наполнения титула «машиах» имеется масса вариантов и широкий спектр прочтений. Кроме концепции светского мессии Давидова, имелась концепция мессии Аронова – мессии левита-жреца. Природа подобного раздвоения кроется, видимо, в разных ожиданиях, связанных с мессианством в различных кругах общества. Ессеи (гр. essaioi) и жрецы ждали мессию-левита, потомка Аарона. Машиах – потомок Аарона, называется также потомком Иосифа Прекрасного (мессия Иосифов). Зелоты, фарисеи и подавляющее число иудеев ждали мессию Давидова, успешного светского правителя. В «Заветах 12 патриархов» говорится про оба варианта. Есть вариант текстов, говорящий о мессии-пророке, его функции – нечто вроде воплощения второго Моисея.
    Таким образом, можно утверждать, что различные религиозные группы ожидали или трех автономных мессий, или одного, воплощающего все три функции одновременно. Иерархия между тремя вариантами расставлялась по-разному. Например, в ряде кумранских текстов мессия-священник главенствует над мессией-царем, но тем не менее остается политической фигурой, советником царя, его наставником. Большинство раввинистических источников говорит о мессии из рода Давида, мессии-царе, роль которого оказывается довлеющей в эсхатологических мечтаниях эпохи. Показательным текстом является кумранский свиток комментариев на пророка Исаию (4QpIsa Isaiah Pesher). В нем комментатор стиха Исаии 11: 1 определенно говорит о давидическом царе-мессии (zemah David – отрасли Давидовой). А поскольку аналогичное толкование этого стиха предлагают тексты, происходящие из разных религиозных групп и разных общин, например Таргум Ионатана и Новый Завет, то мы можем говорить о закреплении данной экзегетической традиции, ставшей магистральным пониманием мессианской фигуры.
    Таким образом, титулы «Царь Иудейский», «машиах» (мессия), «Сын Давидов» имели в те времена для подавляющего большинства слышащих совершенно определенное значение, вызывающее сугубо политические ассоциации. Подобное именование популярного человека не требовало дополнительных разъяснений или сложных трактовок, поскольку имело известное всем наполнение, так же как у нас аббревиатура КГБ вызывает совершенно однозначную ассоциацию – хотя это может означать «кожгалантерейная база», все мы слышим название репрессивного органа недавнего прошлого. Именно в политическом контексте понимали иудеи из Фессалоник титул «мессия», обвиняя христиан в бунтарстве: «Повлекли Иасона и некоторых братьев к городским начальникам, крича, что эти всесветные возмутители пришли и сюда, а Иасон принял их, и все они поступают против повелений кесаря, почитая другого царем, Иисуса. И встревожили народ и городских начальников, слушавших это» (Деян., 17– 6: 8). Как опасность узурпации, согласно Матфею, воспринял весть о появлении Мессии царь Ирод Великий. «Услышав это, Ирод царь встревожился, и весь Иерусалим с ним» (Мф., 2: 3).
    В Писании «помазанник» (мессия) – это земной человек, не Бог, даже не ангел (скорее всего). В Танахе этот титул присваивается священникам, как главам теократического государства (Исх., 28: 41; Лев., 4: 3), пророкам (3 Цар., 19: 16) и главное – царям, в частности Саулу (1 Цар., 10: 1, 12: 3, 24: 7,11), Давиду (2 Цар., 19: 21), Соломону (2 Пар., 6: 42), Азаилу (3 Цар., 19: 15), Ииую (3 Цар., 19: 16) и даже царю Персии Киру II Великому (Ис., 45: 1).
    Моисей ретранслирует Яхве, говоря о пророке-мессии: «Я воздвигну им Пророка из среды братьев их, такого как ты, и вложу слова Мои в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему…» (Втор., 18; 14–20). То есть он пророк-машиах: человек из среды «братьев», из сынов Израиля. Тора дает скупую информацию о грядущем мессии, а книги иудейских пророков разворачивают информацию о нем и подробно ее толкуют. В словах ранних пророков машиах однозначно не тождествен Богу. Он – «Божий отрок», его слуга, верный раб, выполняющий волю Яхве. Бог избирает его («помазывает») и наделяет сверхъестественными способностями. В эпизоде с крещением Иоанна слышна фраза, являющаяся явной аллюзией на 2-й псалом, обращенный именно к светскому «царю над Сионом»: «Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя; проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе» (Пс., 2: 2, 6–7). Глас с небес, возвестивший Иисусу: «Ты Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мк., 1: 11) повторяет этот псалом, обращенный к земному царю Сиона!
    Мессианские пророчества Исаии не оставляют сомнений в том, что этот пророк жаждал и провозглашал приход реального, земного мессии-царя: «И будет в тот день: к корню Иессееву, который станет, как знамя для народов, обратятся язычники, – и покой его будет слава. И будет в тот день: Господь снова прострет руку Свою, чтобы возвратить Себе остаток народа Своего, какой останется у Ассура, и в Египте, и в Патросе, и у Хуса, и у Елама, и в Сеннааре, и в Емафе, и на островах моря. И поднимет знамя язычникам, и соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех концов земли» (Ис., 11: 10–12). Это четкая политическая программа. Веру Исаии в царственное происхождение и призвание мессии разделили Иеремия и Иезекииль. Мошиах в их книгах представлен победоносным правителем Израиля: «И будет в тот день, говорит Господь Саваоф: сокрушу ярмо его, которое на вые твоей, и узы твои разорву; и не будут уже служить чужеземцам, но будут служить Господу Богу своему и Давиду, царю своему, которого Я восстановлю им» (Иер., 30: 8–9). Потомок Давида, Сын Давидов – это освободитель от оккупации, от ига, пророки недвусмысленно противопоставляют службу Богу и службу чужеземным оккупантам! Подчинение оккупантам, в их понимании, несовместимо с исповедованием иудаизма. Это и есть корни идеологии зелотов.
    Мессия, по убеждению иудеев времен Иисуса, должен выполнить ряд политических условий: установить мир между народами, как пророк – стать духовным вождем избранной нации, стать воином и главой воинства, политическим лидером. Он должен: «разить вождей Моава», быть «жезлом Иакова», восстановить Иудейское царство, собрать вокруг Иерусалимского Храма всех правоверных иудеев, сокрушить языческие царства и отомстить им за угнетения Израиля, уничтожить их языческие культы, и в конце концов – обратить язычников в иудаизм. Вот как воинственно описывают задачи мессии апокрифические Псалмы Соломона, написанные во времена очень близкие к евангельским:
    «Призри на них, Господи, и восставь им царя их, сына Давидова, в тот час, который Ты знаешь, Боже, да царит он над Израилем, отроком Твоим.
    И препояшь его силою поражать правителей неправедных. Да очистит он Иерусалим от язычников, топчущих город на погибель. В премудрости и праведливости да изгонит он грешников от наследия Твоего, да искоренит гордыню грешников, подобно сосудам глиняным сокрушит жезлом железным всякое упорство их. Да погубит он язычников беззаконных словами уст своих, угрозою его побегут язычники от лица его, и обличит он грешников словом сердца их. И соберет он народ святой, и возглавит его в справедливости, и будет судить колена народа, освященного Господом Богом его. И не позволит он поселиться среди них неправедности, и не будет с ними никакой человек, ведающий зло. Ибо он будет знать, что все они – сыны Бога их, и разделит он их по коленам их на земле. Ни переселенец, ни чужеродный не поселятся с ними более. Будет судить он народы и племена в премудрости и справедливости его» (Пс. Сол., 17: 23–31). Это очень конкретный план действий земного властителя-царя Израиля. Согласно свитку «Книги войны» (4Q285) рукописей Мертвого моря, мессианский лидер убьет главу киттиев, то есть римского императора.
    Титул «машиах» взят из Торы и Пророков – книг, известных любому иудею, и был весьма популярен. На политический мессианский титул претендовали многочисленные иудейские повстанцы того века: Иуда Галонит, Февда и Бар-Кохба, а также многие другие, и никто не считал их метафизическими фигурами. Бар-Кохба даже стал реальным «правителем Израиля» – машиахом, рабби Акива именовал его «Сын Звезды», опираясь на Книгу Чисел (Числ., 24, 17): «Восходит звезда от Иакова» – явно имея в виду царя-мессию, но и Бар-Кохба считался всеми сугубо светской властью, хотя и по воле Бога. По словам Папия, переданным Евсевием Кесарийским, сам Иисус, как и другие машиахи Израиля, ожидал, что «наступит царство Христово на этой самой земле, телесно, и будет продолжаться тысячу лет» (Церковная история. Гл. XXXIX), то есть ждал реального, материального царствования. В Книге Еноха (Эфиопский Енох) сказано, что по воле Его Помазанника, пред лицом праведных: «В эти дни померкнут лицом все цари земные, И сильные, владеющие землей, из-за дел рук своих» (Енох, 48).
    Мы никогда не сможем узнать наверняка, что думал сам Иисус о своем статусе и как интерпретировал свое избранничество, как Он понимал свое мессианство. Но с гораздо большей вероятностью мы можем предполагать, что думали об Иисусе и как понимали статус мессии Его современники.
    Говоря о статусе Иисуса в глазах окружающих, стоит упомянуть, что акт помазания на царство определенно не зафиксирован в Евангелиях. Помазание избранника елеем (специально приготовленное оливковое масло) символизирует, что царь должен быть «светочем» еврейскому народу и всему миру, поскольку это масло с древности служило источником света, его зажигали в храмовом семисвечном светильнике (меноре). Трактовка крещения Иоанном как помазания на царство не может быть названа целиком корректной, поскольку и сам Иоанн после помазания, несмотря на «глас с небес глаголющий…» (Мф., 3: 17), сомневался в мессианском предназначении Иисуса: «Они, придя к Иисусу, сказали: Иоанн Креститель послал нас к Тебе спросить: Ты ли Тот, Которому должно прийти, или другого ожидать нам?» (Лк., 7: 20). Но сам Иисус, вероятно, воспринимал Иоанново крещение как источник своей мессианской власти (Мк., 11: 28–30).
    Иоанн проповедовал покаяние и символическое очищение от грехов в водах Иордана. В древнееврейском языке слову «покаяние» соответствует слово тшува – «возвращение», то есть человек, очистившись, возвращается к правильному образу жизни, возвращается к Богу. В греческом тексте Евангелий слово «покаяние» передано как metanoia, что означает «перемена ума», смена образа мыслей, а значит, и образа жизни. Но акт принятия Иисусом ритуального омовения, именуемого в Евангелиях «крещением», исключает понимание себя Иисусом (и понимание Его Иоанном) как фигуры, облеченной Божественной сущностью, поскольку ритуал омовения подразумевает погружение адепта в воду, чтобы символически «смыть» его грехи, давая ему импульс очиститься от греховной жизни прошлого, покаяться и взять на себя обязательство жить впредь в страхе перед Яхве, по Его законам и более не грешить. Если принять Божественную трактовку личности Иисуса, поданную в Евангелиях, то согласно ей Он не должен нуждаться в очищении от греха и покаянии! Эта явная логическая нестыковка не могла быть обойдена молчанием, поскольку общины последователей Иоанна Крестителя сохранялись сами и сохраняли свое предание вплоть до времени формирования Евангелий и еще века после. Но привычная как Иоанну, так и Иисусу трактовка титула «помазанник» не подразумевала обязательной безгрешности. Можно уверенно предположить, что «крещение» Иоанном стало поворотным пунктом, повлиявшим на понимание Иисусом своей роли и цели. Иисус, вероятно, осознал Свое избранничество Богом именно в этот момент.
    Помазание Его некой грешницей (Лк., 7: 37–38; Мк., 14: 3) по имени Мария у Иоанна (Ин., 12: 3) формально не может быть расценено как помазание на царство, ведь кто именно должен помазать царя, прописано и укоренилось в иудейской традиции совершенно определенно – это мог быть или пророк Яхве, или священник Яхве. Однако просочившаяся за пределы узкого круга приближенных и неверно интерпретированная информация про помазание Иисуса могла стать импульсом, заставившим власти активизировать свои действия против новоявленного помазанника.
    В эпизоде преображения Иисус делает прямое заявление о своем мессианстве. Когда ученики услышали «глас из облака глаголющий» про избранничество Иисуса как «Сына Божьего», а значит, в качестве машиаха, они удивились несоблюдению порядка, установленного для избрания «царя Иудейского», и «спросили Его ученики Его: как же книжники говорят, что Илии надлежит прийти прежде?». Авторитет книжников все еще весьма высок для апостолов. Иисус ответил, что это не препятствие для Его избранничества, поскольку «Илия уже пришел» (Мф., 17: 10–13). Значит, Иисус в глазах современников фактически притязал на титул машиаха, освободителя от оккупантов: «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лк., 24: 21).
    В Евангелии Иоанна высказано показательное свидетельство: «Иисус же, узнав, что хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царем…» (Ин., 6: 15), что явно характеризует политическую роль, приписываемую Иисусу окружающим миром, вне зависимости от историчности данного свидетельства. Его собственное понимание ситуации также характеризуется ожиданием некоего знака или момента, после которого можно будет начать активные действия, не зря Иисус повторял, что «Мое время еще не настало» (Ин., 7: 6), «еще не пришел час Мой» (Ин., 2: 4). Возможно, Его не устраивала именно «нечаянность», то есть несвоевременность этого акта, а против него самого Иисус не возражал. Еще на раннем этапе служения Иисус выбрал для чтения в галилейской синагоге политическую декларацию Исаии: «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу» – и при этом заявил, что «ныне исполнилось писание сие» (Лк., 4: 18–21), явно имея в виду самого себя, чем вызвал негативную реакцию. Он повторно подтвердил свои мессианские притязания в ответе посланцам Иоанна, вопрошавшим: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?» (Мф., 11: 2–3). Его ответ опирается на прямые параллели с Книгой Исаии, который говорит о делах будущего мессии: «Вот Бог ваш, придет отмщение, воздаяние Божие; Он придет и спасет вас. Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь» (Ис., 35: 4–6), а также что мессия будет «благовествовать нищим и «исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы, проповедовать лето Господне благоприятное и день мщения Бога нашего» (Ис., 26: 19, 29: 18–19, 35: 5–6, 61: 1–3).
    Однако Иисус не только указывает на свершения мессии, согласно пророчеству Исаии, но и добавляет, что «мертвые воскресают», чего в тексте пророчества нет: «Слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют» (Мф., 11: 5). Этими словами Иисус велит подтвердить Иоанну Крестителю, что мессианско-эсхатологические пророчества сбываются именно в Нем и прямо сейчас. Его слова перекликаются с кумранским апокалиптическим свитком (4Q521), найденным в 4-й пещере и опубликованным под названием «Мессия неба и земли», где говорится не только об исцелениях, сопровождающих приход мессии, но и о воскрешении мертвых, а также о пастырстве святых. Вот перевод части хорошо сохранившегося второго столбца фрагмента:
 
    8. Освободит пленных, откроет глаза слепых, восставит уг[нетенных].
    9. Все[гд]а я буду верным [Ему…], и [я буду веровать] Его праведности (Hesed).
    10. и [Его] доб[рота…] святости не замедлится…
    11. и удивительные дела, которых не было, Господь соделает как Он с [казал].
    12. ибо он будет исцелять больных, воскрешать мертвых и проповедовать нищим,
    13…Он будет предводительствовать [свя]тым, Он будет пастырем [и]м, Он соделает…
 
    Данный фрагмент подтверждает распространенность взгляда Иисуса на себя как на машиаха Израиля и на мессианство как таковое.
    Иисус многократно именует себя Пастырем, например: «Поражу пастыря, и рассеются овцы стада» (Мф., 26: 31) – это явная мессианская аллюзия на Третью книгу Царств (Иез., 22–17), где речь идет о светском царе как о пастыре всех Израильтян. В Книге пророка Иезекииля Пастырем овец Израиля назван царь Давид (Цар., 34: 23–24). А Исаия называет пастырем даже царя Кира (Ис., 44: 28). Следовательно, в сознании иудеев во все времена пастырство было жестко связано с мессианством. Пастырь овец Израиля – это правитель, поставленный Богом. Характерным для иллюстрации самопонимания Иисуса является Его позиционирование себя: «И вот, здесь больше Соломона» (Мф., 12: 42; Лк., 11: 31), а ведь Соломон – это сверхвысокий мессианский эталон, он строитель Храма, номинальный автор многих библейских книг и апокрифов, лицо очень популярное в эпоху Второго Храма. Ставя себя выше Соломона, Иисус заявляет о явных мессианских притязаниях, как восстановителя Царства Давидова.
    Принимая титул мессии, Иисус, вероятнее всего, имел в виду светский вариант его прочтения: титул мессии Давидова. Он, не принадлежа к священническому роду, мог претендовать только на роль светского мессии – «Царя Иудейского». Так же как был провозглашен политическим мессией Бар-Кохба, для чего не понадобилось возводить его родословие к Давиду, но было достаточно военно-политических успехов. Происхождение Марии из колена Левина – очевидно, поздняя интерполяция, возникшая в апокрифических Евангелиях II–III вв. Из слов Иисуса я ни разу не смог извлечь, что Он был близок к идее о мессии Аароновом и как-то отождествлял себя с ней. Хотя по некоторым признакам Его семья имела кровное родство с коэнами. Об этом можно судить по родословной Иоанна Крестителя, родственника Иисуса, а также по служению и образу жизни Иакова, брата Господня (об этом ниже). Но, судя по духу его слов, идеи жрецов не были ему близки. Скорее Он был ближе к общепринятому в народе пониманию мессии Давидова как главы светской власти, как царя-судьи.
    Еще у Иерихона слепец Вартимей приветствовал Его «Сыном Давидовым» (Лк., 18: 35–43) – это сугубо политический, то есть царский титул. Окружающие понимают опасность подобного провозглашения: «Многие заставляли его молчать» (Мк., 10: 48). Это звучало так же, как при дворе Тюдоров «наследник трона Плантагенетов» или «потомок Рюриковичей» после воцарения Романовых. «Сын Давида» – это царь, помазанник, наследник трона из династии Давида. Именно на это претендовал Иисус, и так его величали ученики. В частности, Петр на вопрос Иисуса, за кого тальмиды (ивр. ученики; по-гречески – матэтэс) Его почитают, ответил: «Ты – Христос» (Мк., 8: 29; Мф., 1 6: 15–16), то есть машиах, царь, помазанник. Иисус принял титул (возможно, интерпретируя мессианство на свой лад), но велел держать это в тайне, до времени: «Тогда Иисус запретил ученикам Своим, чтобы никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос» (Мф., 16: 20), поскольку Он понимал политико-национальное наполнение этого титула и риски, связанные с его принятием. Иисус знал, что претензия на титул машиаха – это преступление, а римляне распинали и за меньшее. Петр – еврей из низов, человек малообразованный (в Писании, в книге Деяний (Деян., 4: 13), Петр и Иоанн прямо названы людьми «некнижными и простыми») и совсем не законопослушный. Вряд ли Петр мог счесть титул «мессия» чем-то метафизическим, тем более не мог он воспринять титул как имя Божественного существа – ведь это противоестественно для иудея. Петр осознал необходимость конспирации и понял, что такое приветствие является революционным, мятежным актом. И Иисус и Петр понимали, что бросают вызов власти Рима, понимали, что провозглашение кого-либо «мессией» – царем Израиля означает, что римская оккупация пришла к концу и с помощью Яхве установится Царство Божие, вечное царство мессии – наследника дома Давидова.
    Произошло именно то, что описывает И. Флавий, говоря о ситуации в Иудее: «Где только не собиралась толпа недовольных, она тотчас выбирала себе царя…» (Flav. lud. Ant. XVII. 10: 8). Группа Иисуса избрала своего машиаха в том понимании титула, которое им было доступно. В первую очередь их интересовало, что они получат: «Вот, мы оставили все и последовали за Тобой; что же будет нам?» (Мф., 19: 27). О том, что Петр и прочие ученики – люди земные, понимавшие все приземленно, свидетельствуют и последующие реакции учеников, например попытки делить места у трона после победы и воцарения своего предводителя. Они даже не просят, они требуют дивидендов, спешат, соперничая за места у трона: «Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам… дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей» (Мк., 10: 35–37). О приземленном понимании происходящего говорит и то, что ученики предали Иисуса, не могли же они Его предать, если бы действительно считали Его Богом!
    Даже у Павла иногда проскальзывает традиционная еврейская трактовка понятия «мессия»: «Упразднит всякое начальство и всякую власть и силу. Ибо Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под ноги Свои» (1 Кор., 15: 24–25).
    Человек, принявший титул машиаха, не является предметом интереса Синедриона. У нас нет свидетельств, что иудейский суд осудил кого-то из современников Иисуса, выдававших себя за мессию. Всеми «мессиями»-царями и их потомками занималась римская оккупационная администрация. Так, например, согласно «Церковной истории» Евсевия Памфила, который основывается на Егезипповой (Hegesippus) истории, мы узнаем, что римский наместник Аттик (консул с 105 по 107 г.) приговорил к распятию епископа Иерусалима Симона, единственным сведением о вине которого Евсевий указал его родословную: он назван прямым родственником Иисуса, а значит, и потомком Давида: «Донесли на Симеона, сына Клеопова, что он потомок Давида и христианин» (Кн. 3). Он же сообщает: «Веспасиан после взятия Иерусалима велел разыскать всех потомков Давида, чтобы не осталось евреям никого из царского рода» (Кн. 3). И еще один эпизод из «Церковной истории», в той же главе: «Еще оставались из рода Господня внуки Иуды, называемого по плоти братом Господним. На них указали как на потомков Давида. Эвокат привел их к кесарю Домициану: тот боялся, так же, как и Ирод, пришествия Мессии. Он спросил их, не из рода ли они Давидова; они сказали, что да». Эти люди приходились Иисусу правнучатыми племянниками.
    Хотя родословие, связывающее Иисуса и Давида, вероятнее всего, было изобретено уже после Его казни, оно явно говорит о той политической роли, в которой Его видели свидетели событий или те, кто слушал свидетелей при формировании устного и письменного предания.
    Однозначно политически понимали слова «машиах, сын Давидов» иудейские толпы, так его понимали уличные стукачи, коллаборационисты: первосвященник и его свита; так же понимал Ирод Антипа, и только так могла понимать титул «царь» римская оккупационная администрация. Ирод осознавал политический риск: «В то время Ирод-четверовластник услышал об Иисусе и сказал служащим при нем: «Это Иоанн Креститель, он воскрес из мертвых и потому чудеса делаются им» (Мф., 14: 1–2), то есть он усматривал прямую связь между потенциальными бунтовщиками. «Ибо Ирод боялся Иоанна» (Мф., 6: 20). Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» недвусмысленно говорит, что Иоанн Креститель был казнен по политическим мотивам: «Ирод стал опасаться, как бы его огромное влияние на людей, вполне подчинившихся ему, не привело к смуте. Поэтому он (Ирод) предпочел предупредить это, схватив его (Иоанна) и казнив раньше, чем пришлось бы раскаяться, когда будет уже поздно. Благодаря такой подозрительности Ирода он (Иоанн) был в оковах послан в Махерон, вышеуказанную крепость, и там убит» (Flav. lud. Ant. XVIII. 5: 2). Иоанна и Иисуса многое объединяет: и Крестителя, и Христа принимали за Илию-пророка, а Илия – это имя-лозунг, причем большой политической силы. Он предшественник освобождения от оккупации – прихода Мессии Израилева. К тому же роль пророка еще и политическая, пророк должен помазать на царство, как помазал Давида на царство наби (пророк) Самуил. И Иисус, и Иоанн борцы за чистоту иудейской веры, за очищение Израиля, а по мнению многих учителей Закона, порабощение Израиля – следствие его собственных грехов: когда Израиль отступается от закона Моисея, тогда, в наказание, он попадает в рабство к язычникам, но, когда он вернется к истинному и чистому Закону, он вновь станет свободен и будет сам владеть Обетованной землей и обретет Царствие Небесное. Значит, борьба за правильное понимание Закона – это разновидность борьбы за свободу.
    Иисус и Иоанн, бесспорно, опираются на древнюю пророческую традицию Израиля. Однако, хотя Иисус поступал и говорил как пророк и многие современники называли Его пророком, все же значительная часть окружения и современников явно считала такое титулование недостаточно высоко характеризующим Иисуса. Многие видят Его мессией, царем Израиля!
    Христианские теологи упускают из виду тот факт, что Мессия (Христос) библейского Писания во времена Иисуса – это национальная, религиозная и политическая фигура иудаизма, имеющая наполненный смысл только для евреев. Поэтому, вне зависимости от того, как понимал свою роль и статус «мессии» сам Иисус, но принимая титул, Он неизбежно оказывается политической фигурой в центре серьезной революционной активности.
    Абстрактные понятия чужды уличной толпе, полицейским чиновникам и госбюрократии. Им Иисус видится реальным мятежником, покушающимся на реальную власть, ту власть, которая принадлежала римскому кесарю. Жизни Иисуса угрожали оккупанты и коллаборационисты, которых вовсе не занимали религиозные предметы, но зато весьма заботили революционеры.
    Под лозунгом установления Царства Божия бунтовали зелоты и другие антиримские группы. Царство Небесное – это синоним понятия «Царство Божие», поскольку слово «небеса» на арамейском и еврейском языках в религиозном контексте было эвфемизмом понятия «Бог» – табуированного в употреблении. Царство Небесное, Царство Божие ожидалось не на небе, а в Иерусалиме (Ис., 2: 1–4; Мих., 4: 1; Мф., 5: 35 и пр.). Согласно наполнению лозунга, Бог станет царствовать через Своего представителя – машиаха, непосредственно на земле, а не только на небесах. Яхве владеет землей и народом Израиля de jure, и цель любого верующего иудея – превратить эту власть во власть de facto! Именно в политическом контексте сформулирован лозунг установления реального царя в Первой книге Паралипоменон (Пар., 28: 5), где Господь «избрал Соломона, сына моего, сидеть на престоле царства Господня над Израилем», то есть сын Божий предназначен быть главой Царства Господня в Израиле. Лозунг установления «царства Божия» выражал желанный возврат к еврейской системе политической теократии, достичь которого можно было только путем изгнания римских оккупантов: «…всякий, делающий себя царем, противник кесарю» (Ин., 19: 12). Это было очевидно всем, кто жил во времена Иисуса! Нет сомнений, что Иисус, возвещая Царство, принимал в нем определенную роль, включая в Свое поведение мессианские черты.
    Более сложные теологические ассоциации «помазанника» недоступны подавляющему большинству простых иудеев, а уж тем более римлянам-язычникам. Для подавляющего большинства горожан – иудеев, греков, римлян и т. д. – царь есть царь, это реальная земная власть. Мессианские идеи: «наследие трона Давида», «установление Царства Божия» – это политические лозунги. Такие притязания и чаяния римляне жестоко подавляли, во всем подозревая опасность бунта, столь частого явления в Иудее.
    Конец ознакомительного фрагмента.
buy this book