buy this book

Глазами любопытной кошки

Тамалин Даллал

  • Есть, молиться, любить


    Тамалин Даллал
    Глазами любопытной кошки

    ОБ АВТОРЕ

        Тамалин Даллал, одна из самых известных исполнительниц танца живота, преподавала и выступала в тридцати четырех странах. Тысячи танцовщиц во всем мире являются ее ученицами. Вот уже шестнадцать лет Тамалин является директором некоммерческого фонда искусств и устроителем многочисленных выступлений и танцевальных фестивалей, включая знаменитый фестиваль этнического танца «Ориенталия», который уже четырнадцать лет проводится в Майами. Она является автором двух книг: «А мне говорили, что я не смогу» (They Told Me I Couldn't) – о жизни и танцевальной карьере в Колумбии, а также учебного пособия «Танец живота для фитнеса» (Bellydancing for Fitness).

    БЛАГОДАРНОСТИ

        Эта книга – плод моей любви, моей страсти. Она изменила мою жизнь, перевернув многие представления о себе и о мире. В каждой сложной ситуации, в которую я когда-либо попадала, мне требовалась поддержка друзей, родных и жителей тех стран, где я побывала, многие из них пожертвовали чем-нибудь, чтобы эта книга появилась на свет.
        Прежде всего я хотела бы поблагодарить своих родителей Карла и Рут Харрис за ежесекундную поддержку и веру в то, что у меня все получится. С детства во мне воспитали понимание того, что каждый, даже самый неприметный человек может реализовать свою мечту, если будет следовать за ней, несмотря на то что на первый взгляд задача покажется невыполнимой.
        Я также хочу поблагодарить свою дорогую подругу и потрясающего фотографа Дениз Марино, которая вдохновляла меня на каждом этапе этого пути и следила за тем, чтобы я делала много фотографий. Это она настояла на том, чтобы я купила камеру и пленку, и благодаря ей у меня возникла идея снять музыкальный документальный фильм «40 дней и 1001 ночь: исламский мир глазами танцовщицы».
        Кроме того, я хотела бы сказать спасибо Хелен Николаисен, которая поддерживала меня и стала «второй мамой» для моей кошки Манеки Неко на те долгие месяцы, когда я была в отъезде (и спасибо Манеки Неко, которая продолжала любить меня по-прежнему и после моего возвращения домой).
        Огромное спасибо Арифу Индравану за сердечное гостеприимство и за то, что представил меня многим своим знакомым в разных уголках Индонезии; Бамбангу Праганно за его мудрость, воодушевление и открытость и Мартину Сэвиджу, да будет земля ему пухом, за глубокое понимание жизни в оазисе Сива. Что касается Занзибара, спасибо Хелен Пикс за помощь и дружбу и одному юноше (в этой книге я называю его Тарик) за то, что он открыл передо мной множество тяжелых, неприступных дверей, в которые без него я никогда не осмелилась бы заглянуть.
        Также спасибо доктору Мухаммеду Равани, Луне и Анжелик Ферат за то, что не давали мне заскучать в Иордании и вдохновляли мои музыкальные, танцевальные и культурные поиски. Спасибо Мелиссе Мишалак, ставшей моим проводником в Синьцзяне, и Паше Юмер и ее родным за то, что открыли мне красоту уйгурской культуры.

    ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ОТ МАРОККО

        Марокко (Каролина Варга Динику) – одна из самых знаменитых и опытных женщин-экспертов в изучении, преподавании и исполнении ближневосточного танца.
        С 1964 года Марокко регулярно пишет статьи, которые печатают в изданиях, посвященных танцу, медицине и вопросам женской эмансипации в США, Германии, Австрии, Великобритании, Австралии, Швеции, Финляндии и Норвегии.
        Она продолжает свою карьеру, выступая соло и в составе труппы. Она танцевала на сцене Линкольновского центра сценических искусств, на открытии Генеральной Ассамблеи ООН, участвовала во многих международных фестивалях и мероприятиях, выступала с лекциями и концертами в Нью-Йоркском департаменте по культуре, Азиатском обществе, Музее естественной истории, на Первом женском фестивале сценических искусств, снималась во многих телепрограммах и кинофильмах.
     
        Реальная жизнь нередко идет вразрез с нашими планами. Я никогда не собиралась становиться танцовщицей и тем более не думала, что целых сорок семь лет и даже больше буду изучать и преподавать танцы народов Ближнего Востока, Северной Африки и других стран. У Бога странное чувство юмора.
        В детстве, когда взрослым надоедали мои бесконечные вопросы о дальних странах и обычаях, мне говорили: «Хватит! Знаешь пословицу: любопытство сгубило кошку?» Однако вокруг разгуливало немало знакомых кошек, и все они были живы, да и со мной пока ничего не случилось. Поэтому я продолжала донимать всех расспросами. Чтобы сберечь свое время и нервы, мама записала меня в библиотеку, показала, как искать книжки про загадочные экзотические страны, и переключила мое внимание на ничего не подозревающих библиотекарей. И я поняла, что на каждый вопрос найдется столько же совершенно разных ответов, сколько самих отвечающих. Но тогда кому и чему верить? Как докопаться до истины?
        Я решила, что лучший способ – увидеть все своими глазами. Хотя поначалу это было трудно осуществить, мне все же невероятно повезло, что с детства я занималась восточными и многими другими прекрасными народными танцами. Благодаря этому я имела возможность постоянно соприкасаться с жизнью разных стран через общение с многочисленными представителями диаспор в Нью-Йорке и других американских городах. Бабушки, тетушки и дядюшки из разных стран рассказывали столько всяких историй, и мне захотелось побывать везде и увидеть, что из услышанного мною правда и действительно существует. К счастью, я могла путешествовать где угодно – на это мне не требовалось письменное согласие главного члена семьи. И я уехала. Уехала и поняла: все эти люди говорили мне правду – свою собственную. Одного ответа не существует.
        В любой религии есть фанатики – в христианстве, исламе, иудаизме и так далее. Но их не было в известном мне мусульманском мире, среди моих друзей во всех тех странах, которые я объездила за много лет. Не было их и в мире, который увидела Тамалин Даллал – такая же бесстрашная, «любопытная кошка», как я. Она отправилась на поиски истины, чтобы жить среди людей других национальностей, изучать их восприятие мира и образ жизни в течение сорока дней. Это время она провела с каждым из пяти очень разных мусульманских народов в Индонезии, оазисе Сива, на Занзибаре, в Иордании и Китае.
        Поначалу местные жители встречали Тамалин с осторожностью и подозрением, но вскоре стали принимать как свою. Оказалось, они вовсе не ненавидят всех американцев и видят разницу между людьми и их правительством. Дружелюбие, непредвзятость, музыка и танец – этот язык понимают все. Сближает и готовность попробовать местные кушанья.
        Рассказ Тамалин о пережитом интересен, полон человеческого тепла и объективен. Я была в Иордании и в оазисе Сива, но 1960-е – это совсем другое время. Судя по ее повествованию, оба места во многом изменились. Я пока не ездила в Индонезию, на Занзибар и в Китай и раньше никогда не планировала отправиться туда. Однако теперь благодаря Тамалин и описаниям ее приключений мне очень хочется посетить все эти страны.
        Тамалин повествует о том, как небывалые разрушения в ходе последнего цунами привели к прекращению давней войны в Банда-Ачех. Понимание и доброта мусульманского проповедника из Индонезии, к которому она обращалась за советом, – это лучшие качества истинного мусульманина, черты, которыми в идеале должен обладать религиозный лидер. Однако мой любимый эпизод в «индонезийской» части – рассказ о юной девушке, которая трогательно объясняет, почему не хочет пока носить мусульманское платье.
        Случайно услышанная в Сиве песня заставила Тамалин изменить маршрут и отправиться на Занзибар, куда она первоначально не собиралась ехать. Чужаку на Занзибаре непросто, но с помощью одного милого юноши с печальной судьбой Тамалин нашла тех самых музыкантов и певцов, чья музыка привела ее на остров. Почти чудом ей удалось договориться с ними и сделать запись, которая впоследствии откроет всему миру творчество этих уникальных и малоизвестных исполнителей в жанре таараб.
        Улучшение политического и экономического климата позволило Тамалин попасть не просто в Китай, а в самую его глубинку – Синьцзян-Уйгурский автономный район (хотя она и лишилась одного из своих чемоданов – одна лишь эта история заслуживает целой книги). Прежде иностранцам был закрыт доступ в регион, где продолжали исповедовать ислам, невзирая на Мао, Культурную революцию и туристический бум, последовавший за политикой открытого рынка.
        Куда бы ни направлялась Тамалин, везде она искала и находила танец – исполняемый любителями и профессионалами, публично или строго в стенах дома. В Китае она видела, как танцовщицы занимаются под пиратский диск с записью ее шоу «Звезды танца живота»! Странное, наверное, у нее было чувство!..
        Я очень рада за Тамалин, которая придумала такое путешествие и написала о нем, чтобы все мы могли познакомиться с увиденным ею.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

        Замысел этой книги родился у меня летом 2004 года. Мы с братом ехали на машине в горах штата Вашингтон, на коленях у меня лежала газета, заголовок в которой, напечатанный жирными буквами, гласил: «Казнь американского гражданина». Многие знакомые умоляли меня отменить запланированную поездку в Египет.
        – Не могу! – протестовала я. – Это крупнейший конкурс танцев живота в мире, и мои ученики уже купили авиабилеты! К тому же того американца казнили в Ираке. А я еду в Египет.
        Однако у многих американцев любая мусульманская страна вызывает страх.
        Я молча любовалась горным пейзажем за окном.
        – Не стали бы там проводить международный конкурс, если бы это было так опасно… Если я поеду туда и все пройдет хорошо, я напишу книгу. Говорят, требуется сорок дней, чтобы постичь суть, и наверняка у меня наберется немало историй. Как у Шахерезады в «Тысяча и одной ночи».
        Ричард засмотрелся на полевые цветы за окном, заметил что-то насчет теплой погоды и сказал:
        – Может, для начала закончишь книгу, которую пишешь сейчас?
        Мой брат – Ричард Харрис, известный автор книг о путешествиях, и мы с ним всегда обсуждаем книги. Мы направлялись в Беркли на встречу с издателем очередной моей рукописи – «Танцы живота и фитнес».
        В августе 2005 года я наконец решилась: съехала с прежней квартиры, полностью изменила свою жизнь и нырнула в омут с головой. Бюджет и свободное время позволяли мне побывать в пяти странах и уроками танцев подзаработать денег на путешествие в каждый следующий намеченный мною пункт.
        Поскольку большую часть своей жизни я провела, обучая женщин (и мужчин) танцу, воспевающему чувственность, может показаться странным, что мне вообще захотелось путешествовать по мусульманскому миру. Как мне удастся найти точки соприкосновения с обществом, где женщины укрываются с головы до пят?
        Я американка, и потому хотела знать правду. Существует множество истин, противоречащих друг другу: мы много слышим о терроризме и женщинах в чадре, но не может же все ограничиваться только этим! Страны с преимущественно мусульманским населением простираются от Западной Африки до Юго-Восточной Азии, в них живет двадцать процентов населения земного шара. Кто эти люди? Правда ли, что миллионы женщин там безропотно влачат жалкое существование под черными покрывалами? Я чувствовала, что обязана узнать, каковы эти люди, понять, как наши действия влияют на их жизнь, и глубже постигнуть реальность именно в их представлении.
        Поскольку я исполняю танцы живота, меня всегда интересовало их происхождение и то, как им удалось выжить и продолжить свое развитие в государствах, где основной религией является ислам. Хотя танец живота не имеет отношения к исламу как религии, он является важной частью общественного взаимодействия женщин во многих мусульманских странах. В арабском мире на женских празднествах, где не присутствуют мужчины – будь то на помолвке, свадьбе или просто при совместном приготовлении пищи, – шали снимают с головы, повязывают на бедра и начинают исполнять танец живота.
        У меня не было плана, не было даже смутного представления о том, что я рассчитываю увидеть. Но я люблю музыку, танец, вкусную еду и яркую одежду, и потому я собиралась насладиться хотя бы простыми радостями жизни.
        Первые сорок дней я провела в Индонезии. Мне очень помог один человек, и, свернув с туристической тропы, я очутилась в опустошенном цунами регионе Банда-Ачех, индонезийском штате со строгими религиозными порядками, где жизнью руководит шариат (мусульманское право). На острове Ява я вместе со всеми постилась в Рамадан; на западе Суматры побывала в поселении одной из последних в мире народностей с матриархальным укладом жизни – минангкабау.
        Следующим пунктом моего маршрута был египетский город-оазис Сива, лежащий в самом сердце пустыни Сахара. Сорок дней я провела среди единственных берберов в Египте. Жители Сивы выращивают финики и оливки, как и тысячи лет назад. Здесь я повстречала несколько любопытных персонажей и поняла, что поведение людей в этих краях отнюдь не всегда соответствует тому, чему учит Коран.
        На Занзибар меня привела песня. Под звуки прекрасной музыки таараб мой юный сосед помог мне прикоснуться к тем аспектам жизни на Занзибаре, которые редко удается увидеть туристам. Здесь ветхие каменные особняки разваливаются на глазах, а африканские колдовские обычаи перемешаны с мусульманской верой.
        В Иордании при помощи репортера, исполнительницы танцев живота из Франции и известного профессора музыки мне удалось заглянуть за современный фасад и познакомиться с удивительными людьми: бедуинами, палестинцами, иракскими беженцами, черкесами, цыганами и кое с кем из туркменских племен кочевников.
        В китайском Синьцзян-Уйгурском автономном районе, населенном в основном мусульманами, меня встретили четыре туристических автобуса, полных китайских нуворишей из Пекина и Шанхая, и строительный бум, который должен был облагородить последний пункт древнего Шелкового пути и сделать его похожим на Диснейленд. В этом районе сосуществуют тринадцать этнических групп, включая уйгуров – создателей многочисленных культурных сокровищ человечества, древних врачебных практик и кулинарных шедевров.
        Во время путешествия я узнала, что большинство наших представлений об исламе не соответствует сути этой религии, а разница между мусульманскими странами так же велика, как и различия между западными культурами.
        За год, посвященный моему проекту «Сорок дней и тысяча и одна ночь», я сняла документальный фильм маленькой ручной видеокамерой, которую носила в сумочке. Увидев этот фильм, люди чаще всего реагировали так: «Об этом я не знал» или «Я ожидал увидеть совсем другое».
        Однажды я обедала в японском ресторане с журналистом, который услышал о моей книге. Он сказал: «Меня отправили в Иран искать школу, где женщин обучают на подрывников-камикадзе». Тут я поняла разницу между тем, что показывают в новостях по телевизору, и своей книгой. Тому журналисту дали задание – найти то, что повысило бы газетные тиражи. У меня же не было никакой конкретной цели. У меня были собственные приключения. Я жила среди хороших людей, вместе с ними встречала неожиданные события и узнавала необычные истории. Я видела жизнь, была свидетелем и радостных, и печальных событий, поэтому моя книга – это повествование об интересных и разных людях.
     
        Большинство имен в книге изменено, чтобы сохранить анонимность, где это необходимо.

    ИНДОНЕЗИЯ

        Из темноты, словно всплывшие на поверхность шипучие пузырьки, появились тысячи лиц; они выкрикивали и распевали слова, знакомые всем, кроме меня. Это был звук Ближнего Востока, словно соединившегося с дикими джунглями и рок-н-роллом. Никто не мог усидеть на месте.
        – Кто это? – спросила я, к счастью, сидя на сцене, а не среди тысяч фанатов, взгромоздившихся друг другу на плечи в попытке хоть что-нибудь разглядеть. Я коснулась плеча сидевшей рядом женщины: – Как его зовут?
        – Рафли, – прошептала она, продолжая пристально смотреть на него, как под гипнозом.
        Если музыка является отражением души народа, то этих людей отличали острота чувств, страсть и глубокая духовная сила. Вой рожков (суруни кале), энергичная дробь резных деревянных барабанов (рапайи) и рев электрогитары не способны были заглушить мощь неистового вокала Рафли. Его харизма захватывала всех. Слова его песен переливались множеством смыслов – от любви до общественных проблем, – но не переставали восхвалять возлюбленного Аллаха.
        Я оглянулась. За толпой простиралась огромная пустошь. Под великолепным розово-фиолетовым небом валялись палки и куски разбитого цемента.
        Этим людям довелось пережить разрушения, которые нам трудно представить. Но теперь, приехав сюда на всевозможных видах транспорта (на велосипедах, мотоциклах или в кузовах старых грузовиков), они полностью растворились в музыке Рафли. Банда-Ачех, Индонезия – обитель одной из самых религиозных мусульманских общин в мире, десятилетиями закрытая для чужаков. Гражданская война продолжалась там тридцать лет и закончилась за три недели до моего приезда, а десять месяцев назад регион сровняла с землей одна из самых ужасных природных катастроф в современной истории.
        Как я попала в Банда-Ачех? Вспомним мою наивную затею. Из-за распространенного на Западе отношения к исламскому миру я начала задумываться: должно же быть там что-то еще, кроме террористов и угнетенных женщин. Будучи профессиональной исполнительницей танцев живота, я всю жизнь слушала арабскую, турецкую и персидскую музыку, танцевала на сотнях ближневосточных свадеб и встречалась с мужчинами из тех краев. И я видела несоответствия. То, что я слышала, люди, которых я встречала, не соотносились с образом, существующим в общественном сознании. Неужели что-то изменилось, и волна экстремизма накрыла одну пятую населения планеты, превратив наш мир в место, где царат опасность и страх и где никак не прожить без новейших систем безопасности с цветовой кодировкой?

    ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

        Поклявшись писать непредвзято обо всех, кто встретится мне на пути, я начала свое путешествие – неуклюжая, не смыслящая в путешествиях ровным счетом ничего женщина в слишком открытой кофточке, которая катила по эскалатору в сингапурском торговом центре огромную неустойчивую сумку. Я искала паром в Индонезию – страну с самым многочисленным мусульманским населением в мире. Ближайшим въездным пунктом был Батам – остров, о котором я не знала ничего.
        – Где тут продается тех тарек?
        Я думала, все в Сингапуре знают эту вкусную смесь чая и сгущенного молока, которую наливают в чашку, высоко подняв сосуд, чтобы образовалась пенка.
        – Я не знаю, что это, – ответил мужчина.
        – Вы из Индонезии? – спросила я, подумав, что он, наверное, индонезиец, а у них тех тарек не делают.
        Я протянула ему брошюру о проекте «Сорок дней и тысяча и одна ночь», и он сказал, что его зовут Ариф. Мужчина был мусульманином, и мой проект сразу заинтересовал его.
        – Я познакомлю вас с людьми, чтобы вы могли больше узнать о нашей культуре.
        «Почему бы и нет?» – подумала я и приняла его предложение.
        Подошел его друг Аленкар. Поначалу я приняла его за индонезийца, но, когда он заговорил, уловила бразильский акцент.
        – Porque voce vai ate Batam? – «Зачем вы едете в Батам?» – спросила я на ломаном португальском, а он ответил:
        – Para trabalhar. – «Работать».
        Ровно через сорок дней мне нужно было вернуться в Сингапур на семинар по танцу живота, а затем выступать с представлениями в других азиатских странах. Надо было приступать сейчас же – а то закручусь и никогда не начну эту книгу.
        На билете было написано: «11 сентября 2005 г., Всемирный торговый центр». Растерявшись, я переспросила:
        – Всемирный торговый центр?
        – Название магазина, – пояснил Аленкар. – Вы же ехали на эскалаторе мимо магазинов, прежде чем добрались сюда?
        – Да, – вспомнила я.
        Ариф и Аленкар вопросительно взглянули на меня и поинтересовались:
        – А почему в Батам?
        – А почему бы и нет? – пожала плечами я.
        От предвкушения у меня кружилась голова. У меня было ощущение чуда, когда мы миновали красивые дома и покачивающиеся лодочки сингапурской гавани, вышли в открытое море и увидели берег вдали.

    ЕЗЖАЙТЕ В БАНДА-АЧЕХ

        По прибытии в Батам нас ждала шикарная машина. Ариф спросил, где я собираюсь жить, я пожала плечами. Мы ехали по изборожденной земле, разбрызгивая воду из луж; на грязных улицах всюду видны были мусорные кучи. У дома Аленкара трое охранников проверили багажник и с круглым зеркальцем на длинной палке заглянули под брюхо машины.
        Я поселилась там, где они меня высадили, – в дорогом бизнес-отеле, что не соответствовало ни моему бюджету, ни цели как можно больше общаться с местными. Но пока меня это устраивало.
        Через час после приезда мы с Арифом сидели в холле, развернув перед собой большую карту Индонезии.
        – Наша страна состоит из семнадцати тысяч островов, и вы выбрали самый некрасивый, – сказал он и добавил: – Если хотите написать книгу об исламском мире, езжайте сначала в Банда-Ачех.
        – Я обещала не соваться в зоны военных действий и стихийных бедствий, – запротестовала я. Банда-Ачех был и тем и другим.
        – Война закончилась три недели назад, – возразил Ариф.
        Война бушевала в тех краях тридцать лет, и иностранцам настоятельно рекомендовали держаться подальше оттуда. Однако, как и большинство жителей планеты, я впервые услышала о Банда-Ачех 26 декабря 2004 года, когда на регион обрушилось цунами.

    ГЛАВНОЕ – ОСМОТРЕТЬСЯ И ПООБЕДАТЬ

        Я не поехала в Банда-Ачех, как посоветовал Ариф. Точнее, поехала, но потом. А пока я села на очередной паром до Бинтана – острова, северное побережье которого сдали в аренду Сингапуру и превратили в курортную зону. Сев в бечак (велорикшу) я объехала королевские гробницы и руины расположенного на острове старого дворца. На кладбище я увидела, что многочисленные крошечные надгробия повязаны наподобие тюрбанов желтой тканью – в знак уважения к усопшим. Все было желтым – от мавзолеев до скромных дворцов из гипса и штукатурки. Даже старая королевская мечеть, Месхид-Райя, была выкрашена в желтый цвет. В мечети мужчины надевали маленькие шапочки в форме лодочек, а женщины – вычурные белые платки с петельками и вышивкой.
        На закате сверкающая вода переливалась всеми цветами радуги и казалась заколдованной. Я взяла лодку, чтобы в одиночестве полюбоваться этой красотой, но волшебные цвета оказались нефтяной пленкой, а мимо меня то и дело проплывал мусор.
        Частная гостиница, которую я нашла в Танджунгпинанге, главном городе Бинтана, называлась «У Бонга». Я сняла простую комнату наверху, куда нужно было взбираться по деревянной лестнице. В комнате были вентилятор, продавленная кровать, надписи на стенах и флюоресцентный светильник на потолке. В ванной внизу находился туалет, построенный, видимо, специально для укрепления бедренных мышц. В азиатских туалетах есть два углубления с бороздками, куда ставят ноги; бороздки нужны, чтобы не поскользнуться. Приседаешь и делаешь свои дела, целясь в дырочку. Тут нужна практика, чтобы не промочить ноги. Миссис Бонг – она почти не говорила по-английски – разъяснила, что мыться стоит «по-индонезийски», то есть не залезая в ванну. Мне выдали пластиковый ковшик, которым следовало зачерпывать воду из ванны и поливаться. Намылившись, нужно политься еще раз и смыть пену.
        В маленьком переулке за домом у столиков собрались соседи. На уличной кухне две женщины готовили популярные индонезийские кушанья — ми горенг (жареная лапша с чили) и нази горенг (жареный рис с чили).
        Миссис Бонг было шестьдесят с небольшим; элегантная китаянка, она носила цветастое платье и красилась. Ее муж, который выглядел моложе, был неопрятен и немного ворчлив, но я чувствовала, что им обоим можно доверять. Когда я решила отправиться гулять по острову, хозяйка предупредила:
        – Сняла бы ты золотые цепочки. Сорвут. У тебя есть фотоаппарат? Лучше оставь его у меня.
        Я доверила ей свой паспорт, доллары, кредитки, камеру и золотые цепочки. Обмани меня интуиция и окажись миссис Бонг воровкой, меня ждали бы крупные неприятности.
        Я села на заднее сиденье мотоцикла, принадлежащего моему проводнику по имени Адам, и мы поехали к морю. По дороге мы наблюдали идиллическую картину: кокосовые пальмы, покосившиеся деревянные хижины, заливчики с пляжами, старые рыболовецкие лодчонки, выброшенные на берег, на которых, казалось, уже много лет никто не плавал.
        Внезапно начался ливень. Мы остановились и бросились к небольшой закусочной, где старички распивали пиво. Тут Адам сказал:
        – Люблю выпить.
        Я задумалась: ведь мне казалось, что мусульмане не пьют. К счастью для меня, денег у него не было, и пиво ему покупали туристы. Я заказала воду и чай. Ливень продолжался, и я уговорила своего спутника дать мне урок индонезийского языка (бахаса Индонесия), или малайского, официально объявленного общенародным языком в 1945 году, когда Индонезия отвоевала независимость у голландцев. Для большинства индонезийцев это второй язык; в общинах говорят на региональных диалектах.
        – Как сказать «щенок»?
        – Собака — анджинг, ребенок — анна, щенок — анджингана.
        Загибая пальцы, я научилась считать: один — сату, два – дуо, три — тига, четыре — эмпат, пять — лима.
        Дождь — уджан.
        Наконец черные тучи рассеялись, и мы снова выехали на дорогу. Конечным пунктом нашего пути был красивый залив, на берегу которого располагались деревня и шалаши, построенные для приезжающих в выходные, – там продавали еду, спиртное и свежесобранные кокосовые орехи. Деревенские жители приносили плоские корзины с крошечной рыбкой, ставили на огонь большую кастрюлю, напоминающую сковороду вок, в которой кипятили воду. Однако, не дождавшись, когда суп будет готов, мы были вынуждены уехать, чтобы успеть на последний паром с Бинтана в Батам.
        Я вернулась в гостиницу, времени оставалось крайне мало. Миссис Бонг достала мою сумку, все было в целости и сохранности. Наказав мне опасаться карманников у пристани, она взяла с Адама обещание, что тот позаботится обо мне и посадит меня на паром.
        На пароме у меня появился еще один знакомый. Он был похож на крота: глазки-бусинки, тело как у колобка. Он боролся за мое внимание с двумя рабочими с восточных островов, которые пытались говорить со мной по-английски. Они казались милыми, но я не понимала ничего. Я старалась вести себя дружелюбно и вежливо со всей троицей. Человек-крот был одним из тех мелких начальников, которые пыжатся от собственной важности, – таких нередко можно встретить в странах третьего мира. Он работал на молокозаводе в соседней провинции. У пристани его поджидал водитель компании, и человек-крот предложил подвезти меня. Мы оба жили в отеле «Хармони», потому я согласилась (хотя и не без опаски). Когда водитель свернул с шоссе в окраинном районе, я подумала: «О нет!» – и сказала, что хочу поехать прямо в отель. Отодвинувшись на самый край сиденья, я на каждом повороте спрашивала, куда мы едем, пока мы не прибыли к месту назначения. Мой спутник почему-то решил, будто я согласилась с ним поужинать, но я ответила, что занята.
        Я и правда планировала встретиться с Арифом, который хотел, чтобы я отведала популярное индонезийское блюдо. Я пошла за ним, на цыпочках огибая дыры в потрескавшихся тротуарах. Меня удивило, что дома, построенные в 1970 – 1980-х, уже выглядели заброшенными.
        Ариф привел меня в скромный ресторанчик падангской кухни. Он заметил:
        – Паданг находится на западе Суматры. Вам обязательно нужно побывать там.
        Официант в этом ресторанчике еле удерживал на одной руке с дюжину тарелок. Водрузив их на стол, он поставил перед нами также гору клейкого риса и миски с водой для мытья пальцев. Ариф объяснил, что завсегдатаи платят только за то, что съедят, нетронутое блюдо отправляется на другой стол. Едят только правой рукой – левая считается нечистой.
        Мы ели, отрывая толстые куски жилистого мяса, и заворачивали рис в таинственные вареные листья. Я пыталась соблюдать этикет, но от острых специй из носа текло, а глаза слезились. Вскоре передо мной образовалась целая гора грязных салфеток. Напрасно я пыталась вычистить соус с острым чили из-под своих длинных ногтей и окунала их в миску с водой, которая с каждым разом только становилась мутнее.
        На обратном пути в отель мне встретился человек-крот. На его руке повисла молоденькая проститутка. Он спросил, не иду ли я на дискотеку при гостинице, и девчонка рассмеялась: «Пошли с нами!»
        Ну да, конечно!

    СТРАШНОЕ ПРОШЛОЕ

        Наутро меня разбудил телефон – пришло сообщение от Арифа: «Можно забрать билет в Банда-Ачех». Он объяснил, где и когда можно это сделать, и дал мне номер женщины по имени Окта, живущей в Банда-Ачех. Если верить большой карте Арифа, Банда-Ачех был не так уж далеко, но мне казалось, что он, как минимум, в другой вселенной.
        Я вспомнила, как десять месяцев назад ждала рейса из Сиэтла в Гонконг. Безразличным тоном в новостях сообщили, что гигантская волна прокатилась по Индийскому океану и обрушилась на Индонезию, погибли пять тысяч человек. Вскоре по радио объявили, что погибших уже десять тысяч.
        В тот день я ждала пересадки в аэропорту Токио. Пассажиры приклеились к телеэкранам, на которых показывали кадры цунами с английскими субтитрами; называли цифру уже в девяносто тысяч погибших. Помню, я услышала название «Банда-Ачех» и подумала: где это? Вскоре погибших насчитывалось уже сто тысяч. Весь мир был потрясен. С каждым днем цифры все увеличивались, пока число погибших и пропавших без вести не достигло почти двухсот пятидесяти тысяч человек.
        Приближался канун нового, 2005 года. В Гонконге царили мрачные настроения. Во время празднований люди делали все словно автоматически, поскольку были подавлены из-за случившегося. В полночь выстрелили пробки от шампанского, рассыпались непременные конфетти, но всем хотелось лишь поскорее уйти с вечеринки. Весь мир оплакивал погибших. Каждый день заголовки выкрикивали новые ужасные подробности. Мы могли лишь собирать средства и молиться, мы чувствовали себя беспомощными.

    НАХОДЧИВЫЙ МОДЕЛЬЕР

        Ариф сказал, что в Банда-Ачех мне придется одеваться скромно.
        – Никаких голых рук. Кофты должны быть свободными, нужно, чтобы они были ниже талии. И голову нужно покрывать из уважения к местным традициям.
        По одной из интерпретаций ислама, женщина, покрывающая себя, становится равной другим женщинам, независимо от внешности, телосложения и стоимости наряда. Я была не совсем готова согласиться с этим и начала искать подходящую для Банда-Ачех одежду в своем стиле. Я стала рыться в сумке, и меня осенило. Попросив у консьержа ножницы, я разрезала восточный халат, который использовала как накидку поверх костюма для танца живота. Низ этого халата был теперь срезан по диагонали, а из куска ткани я сделала платок на голову. Надев получившуюся «юбочку» поверх джинсов, я подвязала ее шарфом на бедрах и дополнила свой наряд остроносыми блестящими сапожками вроде ковбойских. Платок на голове я закрепила банданой.

    БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!

        Газеты пестрели кошмарными снимками самолета, разбившегося прямо после взлета в Медане (моя первая остановка по пути в Банда-Ачех). Катастрофа унесла жизни ста сорока семи человек. Самолет, в который села я, напоминал скорее отданный в утиль автобус: в туалете были покореженные металлические трубы, а дверь не запиралась, и это еще больше заставляло меня нервничать.
        Я радовалась возможности побыть просто туристкой, и мне хотелось посмотреть достопримечательности Медана. В неподходящей обуви я спотыкалась на тротуарах, где на каждом шагу попадались ямы с застоявшейся грязной водой, через которые кое-как были перекинуты доски. По ту сторону оживленной улицы со сломанным светофором я заметила эстакаду, огороженную замысловатой кружевной решеткой. Лучше бы я воспользовалась этим путем.
        Проковыляв четыре квартала, я добралась до дворца Маймун, где по-прежнему живет местный султан. На лужайке у входа группами расселись маленькие дети – девочки были с покрытыми головами, а мальчики – в шапочках. Охранник сказал, что дворец закрыт, однако оттуда доносилась музыка, и я решила добиться того, чтобы меня пропустили. Наконец какая-то женщина проводила меня в зал, где в полном облачении из золотой парчи и драгоценных камней восседал весь двор – король, королева и слуги. Четыре танцовщицы исполняли какой-то танец, делая под аккомпанемент аккордеона и ударных экспрессивные движения руками, изящно переступая и выстраиваясь то в линию, то в круг, то в ромб. Большая часть территории дворца была закрыта, так как там проживала королевская семья. Поскольку Индонезия состоит из множества бывших королевств и султанатов, большинство султанов до сих пор живут во дворцах, хоть и являются марионетками, почти лишенными власти.
        На обратном пути я не отважилась перебежать оживленную улицу и пошла по красивой эстакаде. Однако, шагая по шаткой гниющей деревянной лестнице с перилами из ржавого металла, я невольно задумалась о том, как порой обманчива внешность. Этот путь казался мне более безопасным, однако выяснилось, что он намного хуже. Кое-где досок не хватало, я переступала через людей, спящих в некоторых местах, шагая осторожно, чтобы не провалиться в дыры, под которыми сновали машины.

    МЕСТ НЕТ!

        Когда я приехала в Банда-Ачех, мне сначала показалось, что там намного лучше, чем в Батаме. Блестящее такси проносилось мимо пышных зеленых зарослей и маленьких деревянных домиков. Таксист высадил меня у штаб-квартиры Исламского благотворительного фонда – негосударственной организации, оказывающей помощь пострадавшим.
        Когда на ступенях появилась Окта, я оторопела. Это была миниатюрная женщина с круглым лицом и чистой кожей цвета корицы. Ее волосы скрывал непрозрачный белый шарф, аккуратно подколотый так, чтобы не выглядывала шея, а фигурку обтягивало платье с длинной нижней юбкой, рукава из плотного хлопка полностью скрывали руки. Сверху на Окте был еще жакет, а на ногах сандалии и толстые белые носки. Строгая цветовая гамма – черный, белый и серый – нетипична для индонезийки. На улице стояла жара – не меньше тридцати градусов, да еще и при высокой влажности. Я не ощущала даже дуновения ветерка, но Окта, казалось, не чувствовала дискомфорта, она наверняка ни капельки не вспотела.
        Она была сдержанной, словно не знала, что со мной делать. Я засомневалась, сможем ли мы с ней найти общий язык. Она попросила двух мужчин на большом красном грузовике с логотипом благотворительной организации проводить меня в отель «Султан», затем сухо сообщила о сегодняшней ярмарке, которую устраивало благотворительное агентство.
        – Позвоните, и пойдем вместе, – сказала она.
        По пути в гостиницу мы проезжали разрушенные до основания жилые дома и другие постройки. Рядом стояли и те здания, что остались нетронутыми. Указав на высокий современный отель, от которого остался один остов, и обрушившееся офисное здание, водитель сказал:
        – Цунами.
        Я попросила его остановиться у маленькой фанерной гостиницы – она была открыта. Но водитель покачал коловой и поехал дальше в «Султан», уверяя меня:
        – Это хороший отель. Все иностранцы живут там.
        Маленькая гостиница, которую мы проехали, стала постоянным местом жительства для десятков семей, из-за цунами оставшихся без крова.
        Когда мы прибыли на место, мою тяжелую сумку взял носильщик в форме, и на медленном лифте мы поднялись на верхний этаж. Носильщик проводил меня по темному коридору, выстеленному засаленным дырявым ковром, и я очутилась в видавшем виды номере, где чувствовался слабый запах канализации. Как я потом узнала, с жильем в Банда-Ачех, увы, были проблемы, и, кроме этой комнаты, рассчитывать мне больше оказалось не на что. А пока я зажала нос, и носильщик отнес мою сумку обратно в холл. Я показала ему, как катить ее на колесиках, но маленького человечка это не впечатлило, и он предпочел тащить ее за ручки.
        Когда я протянула администратору паспорт, тот сообщил, что вонючая комната забронирована и в отеле нет мест. Моя машина уехала, идти мне было некуда, поэтому я просто отказалась двигаться с места и стала задавать один и тот же вопрос двадцатью разными способами до тех пор, пока служащий наконец не нашел мне комнату.
        – У нас есть простой номер, где вы можете остановиться, но только на одну ночь.
        Носильщик снова потащил мою сумку по другому, такому же страшному, как первый, коридору. Вторая комната оказалась крошечной, словно гардеробная, а замок был сломан, дверь даже не запиралась на задвижку. Прежде чем платить за жилье, я сказала:
        – Сначала поменяйте замок.
        После ремонтных работ милый и терпеливый носильщик снова проводил меня в комнату. На этот раз я оказалась запертой в номере – не могла открыть дверь изнутри. Носильщик по рации сообщил об этом дежурному, пришел рабочий и снова разобрал замок. В конце концов я смогла разместиться, и в качестве компенсации мне даже разрешили остаться на две ночи. Служащие объяснили, что отель в таком плачевном состоянии, потому что волна достигла верхних этажей. Гости не пострадали – их отправили на крышу здания. Вода дошла до четвертого этажа, но лишь намочила ковер.
        Некоторое время спустя я решила выйти на улицу. В поисках какой-нибудь еды я шла по разрушенной главной улице, вдоль которой выстроились лавки с плотно закрытыми ставнями, и все время задавала себе один и тот же вопрос: что я здесь делаю? Надеясь найти ответ, я открыла свой путеводитель для любителей экономичных путешествий. В нем открыто предупреждали, что иностранцам в Банда-Ачех делать нечего, и сообщали, что существует серьезный риск попасть под перекрестный огонь в столкновениях между ГАМ («Геракан Ачех Мердека», освободительным движением Ачех), партизанами-сепаратистами и ТНИ («Тентара Насьональ Индонесия», особым подразделением индонезийской армии), посланными центральным правительством на подавление восстания. Я успокаивала себя тем, что эта информация устарела.
        Вернувшись в отель, я заказала в кафе чашку чая и несколько раз позвонила на номер Окты. Коротая время, я подслушивала разговоры съемочной группы Би-би-си и сотрудников благотворительных организаций. Говорили об Ираке, Боснии и Чечне. Точь-в-точь как исполнительницы танцев живота, когда они собираются поговорить о работе и обсудить особенности ближневосточной музыки и движения бедрами, эти люди с авторитетным видом обсуждали районы бедствий, трудности организации гуманитарной помощи и коррупцию местных властей.
        Я заметила двух юных путешественников, пришедших с улицы. Они быстро проглотили по гигантской порции мороженого неестественно ярких цветов – розового и зеленого. Потрепанная парочка, Росс и Дэн, приехала из Ирландии, чтобы поступить волонтерами в небольшую благотворительную организацию – Фонд возрождения Ачех (ФВА). Ее лозунг – «Выжившие помогают выжившим».
        – Не так уж много здесь делается, – рассказал Росс. – Большинство крупных гуманитарных организаций не в состоянии ничем помочь из-за бюрократических проволочек. Фонд может не много. В основном в нем работают местные, которые оказывают небольшую помощь, но это хоть что-то.
        Я спросила, чем конкретно они занимаются, и Дэн ответил:
        – В основном оказываем микроэкономическую поддержку малым предпринимателям, собираем средства на обучение детей. У нас не много возможностей, но мы сделали для фонда сайт в Интернете, а Росс сейчас работает над способом транспортировки чистой воды в одну из деревень.
        Они дали мне телефон Фонда, и я договорилась о встрече, чтобы узнать, какую помощь я могу предложить.

    ФОНД ВОЗРОЖДЕНИЯ АЧЕХ

        Окта приехала в сияющем джипе, и вскоре мы остановились у Банкит-Ачех. Раньше здесь располагалась рыночная площадь, теперь же все оказалось в грязи, поверх которой лежали мостки из обломков цемента. Торговали тут всем – от дешевых пластмассовых игрушек до фруктов и воды. Было здесь и несколько уличных кухонь. Под пластиковыми навесами висели снимки разрушений от цунами, они были приклеены скотчем к картону и оттого походили на детские поделки. Повсюду виднелись логотипы гуманитарных организаций; некоторые люди раздавали наклейки, майки и прочие рекламные материалы. В тех немногих зданиях, которые остались нетронутыми, расположились пункты «Скорой помощи» и кровавые фото– и видеоинсталляции гуманитарных организаций – Исламского благотворительного фонда, Красного Креста, Красного Полумесяца и Агентства США по международному развитию (USAID). Около некоторых домов стояли люди, громко выкрикивающие что-то в мегафоны. Атмосфера была напряженная, и вместе с тем все это напоминало карнавал. Я пребывала в растерянности. Позвонив в ФВА, я спросила, есть ли у них стенд; на другом конце трубки рассмеялись:
        – Что вы! Это дорого, да и не поможет никому.
        Исламский благотворительный фонд занимал большое здание с экраном внутри, на котором беспрерывно показывали фильм о цунами: раненые люди, которых вытаскивают из-под обломков, трупы, плавающие по улицам, превратившимся в реки, женщина, со всхлипами рассказывающая свою жалобную историю. Драматическая музыка звучала так громко, что полутораметровые колонки тряслись и искажали звук. Внутри здания в кучки сбились местные – кто-то плакал, кто-то смотрел фильм с серьезным выражением лица.
        Окта представила меня начальству фонда – группе довольно приятных мужчин из Ливана, Палестины, Македонии, Кении, Индии, Бангладеш и Великобритании. Самым общительным и открытым оказался палестинец из Лос-Анджелеса по имени Абдусалам. Это был полный, веселый человек в майке с логотипом Исламского благотворительного фонда; он занимался связями с общественностью и раздавал прохожим наклейки.
        Затем Окта познакомила меня с красивым ливанцем по имени Джихад. Про себя я подумала: как кому-то могло прийти в голову назвать сына «священная война»! И только потом я узнала, что слово джихад означает «усердие, рвение, упорная борьба» – неважно, религиозная, личная, общественная, политическая или оборонительная. Если под борьбой подразумевается бой, то, по законам ислама, он должен вестись лишь в оборонительных целях и в соответствии со строгими правилами, запрещающими нанесение ущерба невинным свидетелям, женщинам и детям. Не разрешается также разрушать чью-либо собственность и немусульманские храмы. Ислам осуждает захват людей в заложники, похищение, обстрелы людных мест. Известны слова Пророка о том, что «главный джихад – борьба с самим собой». Здесь имеется в виду борьба с собственным эго, жадностью и желаниями. Как и английские имена Констанс, Хоуп или Фейт, джихад подразумевает добродетель, и именно поэтому родители выбирают такое имя для ребенка.
        Окта одинаково непринужденно общалась и с мужчинами, и с женщинами. Ей было всего двадцать четыре года, но свое ответственное положение в организации она воспринимала спокойно. Мужчин она называла братьями, а они ее – сестрой.
        Сначала меня смущал ее многослойный наряд, и я засомневалась, удастся ли разглядеть под всеми этими покровами ее личность и взгляды на жизнь, которые, должно быть, так отличаются от моих. Я предположила, что она носит такое закрытое платье, поскольку работает с большим количеством мужчин. Позднее, когда мы подружились, она поведала мне свою историю.
        – Я очень люблю ислам. Со средней школы мне хотелось носить закрытую одежду. – Ачех лишь наполовину, Окта выросла в Джакарте, столице Индонезии, где обычай покрывать голову не так распространен. – Когда мне было семнадцать, я прочла книгу о смерти и задумалась о том, как мимолетна жизнь. «Никто не знает, умрет он сегодня, завтра или через несколько десятков лет, однако хуже всего умереть, так и не последовав зову своего сердца», – процитировала она.
        Ее сердце подсказывало путь посвящения себя вере. Для нее это означало, в частности, носить как можно более закрытую одежду. Окта так привыкла к своему просторному жакету, который ей подарила другая сотрудница фонда, позже уехавшая в Сараево, что редко когда снимала его, несмотря на то что Ачех расположен в тропических джунглях. На шнурке ее сотового красовалась надпись: «Сараево».
        На окраине рыночной площади находился большой амфитеатр, скамьи которого были выкрашены в лавандовый и персиковый цвета и декорированы кружевной резьбой. Зрители спрашивали меня, откуда я приехала. Некоторые приводили маленьких детей поглазеть на иностранку. Ко мне подошла женщина в головном уборе, собранном резинкой под подбородком, как у монахини. Она хорошо говорила по-английски. Женщина подняла детей на руки, чтобы те увидели меня и смогли пожать мне руку.
        – Не хотите прийти к нам в школу? Я преподаю английский, а дети были бы рады познакомиться с носителем языка.
        На сцену высыпали женщины в одинаковых ярко-желтых шарфах и халатах, украшенных ярким орнаментом, и запели мусульманскую песню. Мелодию подхватил второй хор в пурпурных и розовых одеяниях. Я слышала, что в консервативных мусульманских странах вроде Саудовской Аравии религиозные песни могут петь только мужчины. Видимо, в Банда-Ачех так не считали.
        Рапайи геленг – это медитативное сочетание танца, барабанного боя и мусульманской песни. На сцену вышла группа мальчиков в золотых повязках, широких рубашках, шароварах и платках, повязанных на талии. Они заиграли рапайи, скоординированно и гармонично ударяя в барабаны ладонями, затем сели на пол, сдвинулись вперед и в стороны, подбросили барабаны и в воздухе обменялись ими. Все это время мужчина постарше распевал мантры, а мальчики вторили ему. Их головы тряслись, темп все увеличивался.
        Следующая группа совсем маленьких детей исполнила более спокойный танец, причудливо двигая руками и запястьями. Они сидели на земле, и у каждого на груди была повязка с надписью: «Сирота».
        По пути на встречу в ФВА я смотрела, на чем ездят жители Банда-Ачех. Самым популярным видом транспорта оказался мотоцикл; иногда на них перемещались целыми семьями, по четверо: отец, мать, ребенок и грудничок. Я поймала моторикшу с разноцветной маленькой коляской, и водитель отвез меня в штаб-квартиру ФВА, скромный дом на окраине Банда-Ачех. Директор и основатель фонда (его звали Азвар) беспрерывно работал с января – бесплатно, разумеется, – и сильно переутомился, поэтому на время уехал из города. Со мной разговаривал мужчина из Джакарты по имени Ваян. Не считая Дэна и Росса, он был единственным добровольцем фонда родом не из Ачех. Мы сидели на крылечке и пили воду из пластиковых стаканчиков, когда примчался Азнави – еще один из начальства ФВА. Он только что вернулся из мечети и выглядел очень нарядно: традиционная шапочка, модный костюм. На ходу поздоровавшись со мной, он извинился, вышел и вернулся уже в футболке и мешковатых штанах.
        Мы договорились, что завтра я перееду в этот дом и попытаюсь помочь своим знанием английского. Ваян сказал, я могу быть полезной в составлении прошений и писем. Ребята из Ирландии предложили мне преподавать язык в местной школе, а один из сотрудников спросил, не соглашусь ли я учить английскому добровольцев из фонда. Азнави ответил:
        – Можете остаться, но мы слишком заняты, чтобы устраивать вас на работу. – Хотя одно задание он все же дал мне: – Попробуйте раздобыть нам два-три подержанных ноутбука, чтобы сотрудники ФВА в деревнях могли вводить данные и отчитываться в штаб-квартире.
        Я поняла, что мое сотрудничество с ФВА вряд ли будет интересным, однако у меня появилась возможность жить среди местных. Если сбором ноутбуков, составлением документов и исправлением грамматических ошибок мне удастся помочь общему делу, то я рада принять в этом участие.

    НАСУЩНЫЕ ПРОБЛЕМЫ

        Во второй и последний вечер в гостинице психолог Лоуренс из Франции спросил:
        – Вы были в районе цунами?
        Я не поняла. Мне казалось, что город – это и есть район цунами.
        – Нет, – ответил он. – Вдоль всего побережья от деревень остались лишь щепки. Езжайте туда после обеда – увидите людей, которые приходят туда, чтобы вспоминать и плакать.
        Лоуренс почти все время проводил на собраниях (этим занимались все, кто прилетел сюда помогать). Завороженная его французским акцентом и историями о бюрократических злоключениях, я просидела с ним до поздней ночи.
        – Врачи из Индии и многих других стран сидели в холле отеля «Султан» и ждали указаний. Им не позволено было начинать работу без разрешения. Люди остро нуждались в медицинской помощи, но никто не направил к ним тех, кто приехал помочь.
        Затем он рассказал о проблеме утилизации ненужных пожертвований: зимней одежды из Аргентины, бесполезной в тропическом климате, или просроченных лекарств времен вьетнамской войны.
        – Чтобы избавиться от танкера с просроченными лекарствами, нужно заплатить столько, сколько его обладателям и не снилось, – вот он и превращается в «горячую картофелину», которую перебрасывают друг другу, притворяясь, что делают добро.
        Я узнала от него таинственную историю о нехватке древесины для строительства домов.
        – Слишком много зданий было разрушено, и, чтобы отстроить их заново, дерева просто не хватало. На деньги благотворительных организаций строительная компания купила некое загадочное судно, нагруженное деревом неизвестного происхождения. Корабль предоставила индонезийская армия, штаб-квартира которой находилась в лесном заповеднике. Задачей армии было следить за незаконной вырубкой деревьев. Впоследствии оказалось, что сами военные и рубили лес.
        Однако самой главной и насущной проблемой оставалась пресная вода.
        – Она загрязнена, поскольку цунами ударило так сильно, что эта вода просочилась в землю. Кроме того, в реках сгнивали трупы людей и животных.
        Я расспросила Лоуренса о ГАМ – ведь именно из-за столкновений партизан с индонезийскими военными Банда-Ачех так долго считался запретной территорией.
        – Военные не хотели затруднять себя арестами подозреваемых членов ГАМ, чтобы те предстали перед судом, – ответил Лоуренс. – Их просто убили на улице. В результате погибли тысячи человек. Кто-то из них оказался виновным, остальные являлись лишь подозреваемыми. Ачех считаются свирепыми противниками, военные из других районов Индонезии боятся их.

    СТРАННОЕ МЕСТО

        Я и моя большая сумка сели в такси и, покинув мир экспатов, прилетевших с благородной миссией, отправились в дом ФВА на окраине города. Мне предстояло делить кров с двенадцатью местными ребятами. В субботу они отдыхали, и в доме остался лишь сонный дядечка по имени Бустами. Он читал газету. Ему было около сорока, он носил закрученные кверху усы и легко решал проблемы. Такая у него оказалась работа: если выключался свет, он его включал; расплодились москиты – у него всегда находилось нужное средство от них.
        Бустами встал у мотоцикла и сделал круговое движение рукой: «Кататься?» Я всегда не прочь прокатиться, поэтому мигом запрыгнула на заднее сиденье, и мы отправились на стройку. Деньги на строительство школы, которым занималась ФВА, пожертвовала ирландская компания. Открытие должно было состояться менее чем через два месяца. Кирпичи на второй этаж поднимали на веревке в пластиковом ведре. Медленный процесс, но здание уже обретало очертания.
        Мы поехали дальше мимо засыпанного щебенкой пустыря, на котором стояли расписанные граффити стены недостроенных, как мне показалось, зданий. «Зачем он привез меня сюда?» – подумала я, в очередной раз засомневавшись в том, стоило ли слепо доверять незнакомому человеку. Но потом я поняла: это и есть район цунами.
        Я онемела, не в силах представить, что когда-то здесь действительно жили люди. Несколько остовов зданий сохранились, но было невозможно понять, что это за постройки. Мы стояли посреди останков деревни, называвшейся Улее-Ллеу. Теперь все вокруг превратилось в сюрреалистическую картину бедствия. Я с трудом верила, что это не сон. Люди, которых я встречала, были дружелюбны и веселы, отчего ощущение нереальности происходящего усиливалось. Они часто здоровались со мной, незнакомкой, радостным «Привет!», пробовали произносить те немногие слова, которые знали по-английски. В Банда-Ачех вежливость являлась нормой, и неважно, с другом или незнакомцем приходилось общаться. Большинство людей держались дружелюбно и открыто. Я задумалась: откуда в этих людях столько оптимизма?
        Кое-где из-за цунами просела земля, образовав зловонные соляные озера. Там, где раньше было море, остались голые пространства. Единственным сохранившимся зданием здесь оказалась красивая мечеть, которую использовали под штаб-квартиру кувейтского подразделения Красного Креста.
        Рыбацкие лодки оттащили на берег; в некоторых устроили временное жилье. Дома очутились под водой, и палатки с эмблемами гуманитарных организаций служили временным пристанищем среди обломков. От палатки к палатке тянулись веревки, на которых сохла одежда. Люди готовили еду на кострах. Время от времени попадались одинокие школьники в форме, возвращающиеся домой по разбитой дороге. Из фургона высадилась группа женщин в яркой одежде и длинных струящихся покрывалах; они с печальным видом прошагали к пустому участку земли, огляделись и вернулись в машину. Жили они здесь когда-то или поминали того, кто жил, я могла лишь догадываться.
        Самым странным зрелищем был так называемый «порт» – на самом деле никакой не порт, а место сбора пассажиров из различных районов. В данный момент новенький, блестящий паром, выкрашенный белой и синей красками, ждал пассажиров, отправляющихся на Сабанг. Один из ста островов архипелага Ачех, Сабанг, не был затронут цунами, он по-прежнему оставался туристическим центром, самым космополитическим и терпимым островом региона, где женщины могли плавать в бикини. Среди обломков и развалин паром выглядел совершенно чужим, словно космический корабль. Порт был уничтожен, а участок суши, где он находился, со всех сторон почти полностью окружила вода.

    НАКАЗАНИЕ ИЛИ НАГРАДА?

        Проходили дни, и мне начало казаться, что в мире есть два типа людей: те, кто пережил цунами, и все остальные. Если не принадлежишь к первой группе, то никогда не сможешь представить, какой ужас остался в сердцах пострадавших.
        Несколько ребят, с которыми я жила в доме ФВА, потеряли все. Мусафир – высокий, худощавый мужчина лет тридцати с огромными черными глазами – потерял родителей и всех братьев. Его семье принадлежали двадцать мебельных магазинов в Банда-Ачех. Как и многие местные жители, они придерживались мнения, что хранить деньги в банке – это не по-мусульмански. Деньги вкладывали в золото и держали его в доме – в цунами сгинули всё и все. Мусафир остался в полном одиночестве. Азвар призвал его не терять надежду. Мусафир стал работать в фонде. Обосновавшись в доме ФВА, при поддержке поставщика из Медана, он постепенно нашел возможность открыть один из своих магазинов.
        Мусафир познакомил меня со своей девушкой Фифи. Она оказалась красивой миниатюрной танцовщицей в облегающих джинсах и хлопчатобумажной футболке с особыми рукавчиками. Они продавались на всех рынках, чтобы женщины могли носить одежду с коротким рукавом, но рука ниже локтя все же оставалась закрытой. Сделанные из плотного хлопка, они натягивались до плеч и фиксировались резинкой у запястья. Фифи носила платок и никогда его не снимала.
        В моей невыносимо жаркой комнате без вентиляции мы учили друг друга танцевать. Фифи показала мне несколько комбинаций самана: в этом танце исполнитель стоит на коленях и бьет себя по плечам и бедрам, соблюдая сложную последовательность движений; при этом он крутит головой и поет мантры. Танец обычно исполняется в группе, он известен под названием «живого барабана».
        – Саман также называют «танцем тысячи рук», – сказала Фифи. – Предназначение этого танца – поведать людям об истории, духовности и о том, как сделать жизнь лучше.
        Танцоры – как правило, женщины (иногда танец исполняют и мужчины, однако мужчины и женщины вместе – никогда) – встают на колени в ряд, выставляют вперед голову и грудь, поют рифмованные строки и в определенном порядке наносят себе удары по телу. Затем они сцепляют руки и делают волнообразные движения телами и руками.
        Фифи научила меня четырем комбинациям и уточнила:
        – Комбинаций столько, что один танец может длиться до двух часов. Обычно он состоит из восьми – двенадцати частей. Первые четыре – основные. После этого начинается импровизация.
        Мы сделали паузу, и она сказала:
        – Чтобы написать книгу, ты должна узнать как можно больше об исламе и понять природу цунами. Цунами послал Аллах, рассердившись и устав от бесконечной войны. – Фифи считала, что люди совсем забыли о Боге и начали убивать друг друга без разбора. – Цунами принесло мир, – заключила она. – Ненависть и общественно-политические проблемы в Ачех стали незначительными перед лицом трагедии. Теперь внимание всего мира сосредоточено на этой далекой провинции, куда так долго не осмеливались заглянуть иностранцы. Чтобы помочь людям, к нам прибыли заграничные организации. Когда в городе появилось так много иностранцев (мы называем их турис), бои прекратились. Все стали думать только о том, как выжить.
        Другие люди, с которыми я говорила, трактовали ситуацию иначе:
        – Грешники остались в живых, а те, кто умер, не должны больше страдать; теперь они в счастливом месте.
        Как бы то ни было, все сходились в одном: цунами послал Аллах, лишь Аллах решает, когда людям умирать, и мы должны смириться с его волей.
        Фифи также сказала:
        – Я люблю ислам и хочу следовать всем его предписаниям. Ислам дает мне силу, вселяет любовь и поддерживает меня – я могу добиться всего, чего желаю. – Ей нравилось носить закрытую одежду. – Не нужно волноваться, что какая-то деталь одежды упадет или выскочит, не нужно стесняться своего тела. – Она даже выдала маленький секрет: – В закрытой одежде кожа защищена и становится красивее.
        Еще она объяснила, почему так важно молиться пять раз в день: молитва наполняет человека ощущением внутренней свободы, и он возвращается к этому чувству в течение дня.
        – У каждого всегда есть разочарования и проблемы. Во время молитвы люди просят Аллаха о помощи, просят дать им силы и понимания или другие качества, необходимые для того, чтобы сделать жизнь лучше.
        Ее слова заставили меня задуматься о том, как изменился бы мир, если бы власть имущие общались с Богом с такой регулярностью. Сколько людей удалось бы спасти?

    НЕОЖИДАННЫЙ ГИД

        Устроившись в маленьком чайном домике, я заказала тех сусу панас (чай, процеженный через полотняный мешочек, с щедрой добавкой сгущенного молока), старательно выговаривая индонезийские слова. В Банда-Ачех никто не воспринимал мои попытки говорить на бахаса Индонесия, и я не понимала, что мне отвечают. Наконец до меня дошло, что они говорят на другом языке. Напротив меня присела миниатюрная молодая женщина, назвалась Каде и объяснила:
        – Мы говорим на ачехском, но я учу английский и с удовольствием позанимаюсь с вами. На бахаса «один», «два», «три» будет сату, эмпат, тига, а на ачехском — са, дуа, лех.
        Я выучила новый диалог.
        – Пуэ кахме джак камеве? – «Хотите поехать на рыбалку?»
        – На. – «Да».
        – Теримеунг геунасех. – «Спасибо».
        – Сабан сабан. – «Не за что».
        Мы не поехали на рыбалку, но подружились. Я взяла чай навынос. Его разливали в полиэтиленовые мешочки и завязывали резинкой. Мешочки были совсем тоненькие, но почему-то никогда не плавились.
        Каде училась в медицинском, а я сидела в офисе; мы с ней часто встречались и совершали вылазки в город на моторикшах. Я брала интервью у местных, а Каде помогала переводить.
        Мы проезжали мимо торговцев бензином – их было несколько десятков. Бензин хранили в больших пластиковых контейнерах, зачерпывали канистрами и заправляли мотоциклы. Однажды мы видели человека, который вместо канистры налил бензин в целлофановый мешочек и завязал резинкой. Как и мой мешочек с чаем, он не расплавился.
        Как-то раз Каде тайком протащила меня в великую мечеть Байтуррахман, одну из главных достопримечательностей Банда-Ачех.
        Это прекрасное здание из белого мрамора возвели голландцы. Раньше здесь находилась квадратная деревянная мечеть в индонезийском стиле. На этом месте жители Ачех сражались с голландцами и доказали, что колонизировать их не удастся. Ачех всегда был королевством ревностных мусульман, и жителей глубоко уязвило, что на их землю напали чужеземцы и разрушили любимый храм. После того как голландцы объявили об окончании войны, они построили мечеть Байтуррахман в знак примирения. Мечеть была возведена в чуждом индонезийцам архитектурном стиле британской колониальной Индии. Поначалу ачех не приняли ее, но последующие поколения полюбили ее элегантный стиль, и мечеть стала символом надежды и гордости.
        Интерьер мечети представлял собой лабиринт прекрасных колонн и белоснежного мрамора. Группы учеников собрались на чтение Корана; дети играли, носились в догонялки и смеялись. Многие взрослые молились в одиночестве, некоторые дремали. Здесь царила атмосфера полной свободы, за одним только исключением: посещать мечеть могли только мусульмане. Табличка на входе гласила: «Вход в мусульманском платье». Мужчина у дверей спросил, мусульманка ли я, и Каде приказала мне плотно завернуться в шаль и тихонько протолкнула внутрь. Я чувствовала себя белой вороной, но зато мне удалось увидеть мечеть изнутри.
        Мусульмане, которых я встречала в Индонезии, казалось, вовсе не осуждали западный образ жизни. Даже Каде восхищалась фотографиями на моем сайте: на одной из них я лежала на земле в бюстгальтере с роскошной вышивкой и стразами и обтягивающей бедра юбке, с голым животом. Каде показала этот снимок своим подругам в колледже – все они носили платки и были очень религиозны. Когда я познакомилась с ними, они воскликнули: «Мы видели ваш сайт! Прелесть!» Многие, кого я встречала, от сотрудников ФВА до учителей и лавочников, ясно давали понять, что их убеждения тверды, они знают, кто они и как хотят жить. Азнави однажды сказал: «Нам все равно, чем занимаются другие, лишь бы нам позволили жить так, как того требует наша вера».

    ТАКОВ ЗАКОН

        В 2004 году в Ачех было объявлено главенство шариата. Прежде женщины не должны были покрывать голову, однако большинство все равно делали это добровольно. Теперь же существует так называемая «исламская полиция». Полицейские ездят на мотоциклах и следят, чтобы парочки в общественных местах не слишком откровенно проявляли свои чувства, а у женщин были покрыты волосы. Это касается лишь мусульманок. Другие женщины могут ходить как угодно. Если мусульманка не покрывает голову, ее могут обрить. Закия, единственная женщина из ФВА, объяснила:
        – Полиция следит за тем, чтобы неженатые пары не вели себя неприлично, не целовались на людях и не касались друг друга, а также не занимались сексом в кустах. Если их поймают, то об этом напечатают в газетах, а виновных отведут в людное место, объявят по громкоговорителю об их проступке и изобьют у всех на виду.
        Я спросила, что она думает по этому поводу, и она ответила:
        – Таков закон. Они согрешили и должны быть наказаны.
        Браки в Ачех заключались по взаимному согласию, однако Закия разделяла общее убеждение, считая, что «целоваться до свадьбы грешно». Женщины из Банда-Ачех, к какой бы социальной группе они ни принадлежали – от учителей до танцовщиц, студенток и домохозяек, – соглашались с законами шариата, не ставя их под сомнение.
        Я выяснила, что у слова «шариат» есть более глубокий смысл. Шариа означает «путь» или «тропа»; этот свод мусульманских правил охватывает многие аспекты повседневной жизни. Существует распространенное мнение, что шариат – возведенная в ранг закона скромность, однако его действие распространяется также и на политику, экономику, банковское дело, строительное право, общественные и интимные вопросы. Это очень сложная и многоступенчатая система.

    ЗВЕЗДА БАНДА-АЧЕХ

        Однажды, когда мы с Каде колесили по городу на бечаке, поблизости раздался оглушительный вой сирен, бой барабанов и из трескучих громкоговорителей послышалось пение. Начался большой парад, возвещающий приход Рамадана – главного поста, обязательно соблюдаемого мусульманами по всему миру. Я расспросила многих, но никто не мог точно ответить, когда же начинается Рамадан. Некоторые говорили, что третьего или четвертого октября. Сотни женщин в белых платках с пением проезжали мимо нас на фургонах и мотоциклах. Они раздавали листовки, напоминающие жителям верную дату начала Рамадана – пятое октября. Дети и взрослые размахивали цветными флагами; атмосфера была праздничная. Вдоль улицы выстроились толпы людей, которые вышли из домов, чтобы наблюдать за парадом.
        Мы по-прежнему сидели на бечаке, когда у Каде возникла идея:
        – Я могу устроить так, чтобы ты присутствовала на танцевальной репетиции.
        Водитель отвез нас в концертный зал. Там стояли обычная ударная установка, электрогитара и клавишные. Двое мужчин спали на голом полу, еще несколько сновали вокруг. Не похоже, что тут намечалось что-то интересное. Каде вышла и поговорила с пожилым мужчиной на мотоцикле. Он сказал: «Следуйте за мной».
        С того самого концерта я искала способ познакомиться с Рафли. Мы приехали на съемочную площадку, где снимали клип для другого музыканта. Он исполнял смесь рока и фолка в том же стиле, которым прославился Рафли. К нам подошел Сиек Газали – коренастый мужчина в традиционной шапочке и жилете. Сиек был самым известным музыкальным продюсером в городе, и, по счастливому стечению обстоятельств, оказалось, что он работает с Рафли. Сиек договорился с ним, что тот заедет за нами и мы вместе отправимся в дом губернатора, где вечером должен был состояться концерт.
        На сцене Рафли казался гигантом. При личной встрече выяснилось, что он ниже меня. Он излучал спокойную мужественность и обладал сильнейшей харизмой. Когда мы вышли из машины, его окружила толпа фанатов и провожала до самой сцены. Он поприветствовал каждого, сердечно пожимая руки, словно здоровался с друзьями, которых не видел тысячу лет. Вместо того чтобы принимать присутствие фанатов как должное, он был постоянно благодарен им за то, что они пришли посмотреть на него.
        Дом губернатора оказался ратушей в деревушке недалеко от Банда-Ачех, куда пригласили многих горожан. Перед выступлением женская труппа исполнила медленный праздничный фольклорный танец королевской свиты. За ним последовали бесконечные выступления мужчин в красивых расписных шелковых рубашках и традиционных шапочках – они произносили длинные речи, часто упоминая цунами.
        – Эта деревня вовсе не пострадала от цунами, – заметила Каде.
        Нам было невыносимо скучно, но мы терпеливо ждали, и наконец Рафли спел три песни, помахал фанатам у выхода и подвез нас в штаб-квартиру ФВА.
        Дом, где Каде снимала комнату, закрывался в одиннадцать, и я пригласила ее переночевать у меня. Местным женщинам строго запрещено ночевать в доме, где живет так много мужчин. Даже Закия, единственная женщина из ФВА, всегда уходила домой на закате. Каде же отказалась выходить из спальни, даже в туалет. Индонезийки, которых я встречала, носили платок даже дома, но Каде сняла свой перед сном. Я представляла, что под платками у всех девушек длинные струящиеся локоны, однако у нее была короткая стрижка. Ее волосы выглядели так, будто она стригла их сама.
        – Чем меньше волос, тем удобнее носить платок, да и все равно их никто не видит, – сказала она.

    УРОК ТАНЦЕВ ВМЕСТО АНГЛИЙСКОГО

        Учительница, с которой я познакомилась на ярмарке, отвела меня в свою школу. Это была одна из немногих школ, оставшихся в целости. Она представила меня как учительницу танцев, и дети восторженно заголосили:
        – Сальса?
        – Нет, мой танец другой, – ответила я.
        Но разговор все равно несколько раз возвращался к сальсе. К счастью, я знала базовые движения. Мальчики танцевали с одной стороны класса, девочки – с другой. В благодарность девочки станцевали саман – танец, которому начала учить меня Фифи. Они сели на колени и запели, ударяя себя по плечам и хлопая в ладоши.
        Эти жизнерадостные смешливые дети выглядели так же, как и подростки в любой другой стране мира; только мальчики были в форме, и она делала их похожими на охранников, а девочки носили длинные юбки, жакеты и платки.
        Когда я приехала в школу во второй раз, я попала на урок к другой учительнице, и та просто ушла. Дети оказались совсем неуправляемыми. Я не знала, что с ними делать, но, когда мальчишки стащили мою камеру, решила, что надо успокоить их любым способом. Английский их не интересовал, однако мне удалось привлечь внимание импровизированным уроком испанского, дополнив его парой шагов из сальсы.

    КУЛИНАРНАЯ ГЛАВА

        В обед мы с Закией и Бустами ходили через улицу в одно и то же кафе. Это была придорожная закусочная с пластиковыми столами. Вместо окошка – синяя занавеска из целлофана. Меню не отличалось разнообразием, но всегда включало нази (рис), самбал (острый перец или смесь перцев), чуть теплую рыбу, часами лежавшую на солнце, и крошечный кусочек какого-нибудь овоща в пластиковой миске.
        Многие рестораны были уничтожены цунами. После трагедии возросла потребность в готовой еде из-за наплыва сотрудников иностранных благотворительных организаций, поэтому новые закусочные появлялись, как грибы после дождя.
        Помимо ми горенг, продававшегося с прилавков в центре города, и нази горенг – название этого блюда у придорожных закусочных было выведено фломастером по трафарету, – популярным дополнением к рису были сатай – маленькие шашлычки на деревянных шампурах. Их делали из говядины или курицы и ели, обмакивая в острый арахисовый соус. В Индонезии людей с аллергией на арахис всегда мучил бы голод: гарнир из арахиса подается к большинству блюд из риса, а орехи используются во многих пикантных соусах. Моим любимым блюдом было денден, ачехская версия вяленого мяса – острая хрустящая высушенная на солнце говядина.
        Азнави и студент из японской делегации повели меня по заброшенному переулочку на краю города, чтобы отведать руджак. Место, куда мы шли, славилось блюдами из свежих фруктов, о чем свидетельствовали роскошные прилавки с тропическими фруктами у входа. Мужчина вычерпывал желеобразную коричневую мякоть плода с твердой коркой, который я никогда прежде не видела. Потом мякоть смешали с соевым соусом, арахисом, пальмовым сахаром, фруктами и острыми перчиками чили. Мы наслаждались этим лакомством, присыпанным крошеным льдом, окуная его кусочки в необычный коричневый кисло-сладко-соленый соус.
        В Индонезии огурцы и авокадо относятся к фруктам. Из огурцов готовят сладкий суп и вместе с другими свежими фруктами используют для приготовления руджака. Мы утолили жажду кокосовым молоком, смешанным с соком лайма и пальмовым сахаром; в молоко были добавлены кусочки свежего кокоса.
        Я перепробовала огромное количество свежих соков: из авокадо, тамаринда, карамболы, манго, папайи, тамарилло, огурца и дыни. Больше всего мне понравился приторный эс кампур. Его готовили из темно-коричневого пальмового сиропа с добавлением кокосового молока и льда, драже и кусочков желе. Желе очень популярно в Индонезии: его разноцветные шарики приятно жевать, хотя они не имеют вкуса. «Растительное» желе черного цвета – это густой мармелад из сока какого-то растения. Еще есть бесцветное желе, а мне особенно нравились твердое и красное, тоже в форме шариков.
        Больше всего противоречивых эмоций вызывал дуриан – огромный, покрытый шишками желто-коричневый плод; он известен как афродизиак. Когда дуриан разрезают, появляется едкий запах – Росс и Дэн при этом всегда выходили из комнаты. Дурианы продавались огромными кучами у дороги: видимо, люди готовы были мириться с вонью ради мягкой, напоминающей сливочный крем, мякоти с большими черными косточками.
        Как-то раз, после того как я несколько часов помогала переводить документы из Сингапура, Бустами сделал круговой жест пальцем: «Кататься!» – и изобразил мотоцикл, выставив вперед кулаки и двигая ими вверх и вниз, будто держался за руль. Перед отъездом из Банда-Ачех Росс и Дэн сказали, что я обязательно должна попробовать вкусное блюдо под названием мартабак банка. Я не знала, какое оно, но стоило ребятам произнести эти слова, как у Бустами засияли глаза.
        Мы ехали по цветущей деревенской местности, где было полно всевозможной живности, миновали любопытные особняки – они вполне могли бы стоять на улицах Майами-Бич и Лос-Анджелеса (в некоторых располагались штаб-квартиры международных благотворительных организаций, перед входом стояли шеренги дорогих автомобилей). Особняки интересно сочетались с картонными домиками и деревянными постройками.
        (А тот район, где я жила, Геусе Меунара, не был затронут цунами. Но туда приносили гниющие трупы, чтобы потом их захоронить в общей могиле. Пересекая тихий ручей в зарослях зелени, было невозможно представить, что совсем рядом происходит нечто подобное; впрочем, и к ручью не стоило приглядываться, чтобы не видеть проплывающий мусор.)
        Завернув за угол, мы оказались на оживленном перекрестке, где открыли свои лавки торговцы горячей едой и фруктами. На стеклянной витрине было написано: Мартабак. Нам подали самые толстые блины в моей жизни: примерно девять дюймов в диаметре; они были такие пышные, что тесто для выпечки приходилось заливать в металлическую форму. Пузырясь на гладкой плоской металлической жаровне, они поднимались до дюйма в высоту. Я сняла на камеру, как мой блинчик полили сгущенным молоком и посыпали кусочками шоколада, а блинчик Бустами намазали пюре из дуриана. Затем эти толстые блины, больше похожие на пиццы, складывали пополам, как сэндвичи, резали на кусочки и заворачивали в листья.
        В другой день все сотрудники ФВА расселись по машинам и мотоциклам и поехали на вечеринку. Азнави остановился у дома, где он снимал комнату, и сбегал за большим тазом сырой рыбы. Каждая рыбина оказалась длиной несколько дюймов, ее выловили буквально только что. Я не знала, что будет. Мы сидели на парковке большой гостиницы, выкрашенной в оранжевый цвет, над входом которой нависала гигантская скульптура орла. На фоне развалин здание выглядело новым – еще один пример того, что люди называли «волей Аллаха». Аллах пощадил тех, кто вел праведную жизнь; их дома и магазины остались нетронутыми.
        Начался спор: устроить вечеринку прямо на парковке или где-то еще. Наконец мы пошли к ближайшему дому, одному из немногих уцелевших, и разложили циновки на дорожке. Азнави и несколько ребят из ФВА развели большой костер и принялись готовить рыбу в металлических корзинах. Мы все вместе резали перец и лук, затем смешивали их с соевым соусом и специями и обмакивали в эту смесь рыбу.
        Время было подходящее для страшных историй, и кое-кто из ребят рассказал об ачехской магии, передаваемой через два поколения. Некоторые люди достигали такой степени духовного развития, что могли путешествовать во времени, становиться невидимками, отделять душу от тела и посещать другие страны. Один из присутствующих заметил: «Индонезийские военные боятся этих магов».

    ПУТЕШЕСТВИЕ В СТОЛИЦУ

        У меня был запланирован мастер-класс по танцу живота в Джакарте, столице Индонезии, – в четырех часах лету отсюда. Моя подруга Деви из Гонконга, исполнительница танца живота и социальный работник, была родом из Индонезии, она собиралась прилететь и встретить меня в аэропорту Джакарты. Джакарта – крупнейший густонаселенный город Индонезии, расположенный на острове Ява: в нем живет более двадцати трех миллионов человек.
        Международный аэропорт Сукарно-Хатта выглядел очень бедно: эскалаторов не было, в туалетах не убирали. В зале отсутствовали кресла, поэтому я надела наушники и села на чемодан ждать Деви. Вдруг я заметила, что на меня смотрит мужчина и серьезно мне о чем-то говорит. Сняв один наушник, я поняла: он пропагандирует добродетели ислама. Меня это удивило, ведь Джакарта хоть и преимущественно мусульманский город, порядки здесь отнюдь не такие строгие, как в Ачех. Спросив, какую веру я исповедую, мужчина пришел в недоумение, когда я ответила: «Никакую». В Индонезии граждане обязаны зарегистрировать свою принадлежность к одной из четырех религий: исламу (девяносто процентов населения), христианству, индуизму или буддизму. В отдаленных районах широко распространен анимизм, однако официально люди должны выбрать одну из четырех вышеуказанных конфессий.
        Какая ирония: консервативные, глубоко верующие, мусульмане Банда-Ачех не пытались обратить меня в свою веру, они с пониманием отнеслись к тому, что кто-то может думать иначе – но этот человек, который выглядел вполне по-европейски и жил в большом городе, настаивал на том, что ислам – единственный правильный путь.
        Деви и ее семья были мусульманами, но голову покрывали не все. Мама Деви наняла такси, чтобы встретить нас в аэропорту, а потом показала мне город. По ее словам, просторные бульвары днем обычно задыхались от пробок. Но вечером они сверкали роскошными огнями. Семья Деви жила в красивом двухэтажном доме с воротами; первый этаж занимала небольшая фирма сотовой связи. Улицы в этом районе среднего класса больше напоминали проулки; здесь не было недостатка в местном колорите.
        За углом дома Деви находилась невзрачная кафешка, где торговали шашлычками сатай. Кормили, правда, отменно; это было одно из тех мест, полных детских воспоминаний, куда ей непременно хотелось заглянуть по приезде. Мы ели сатай, рисовые шарики и сушеный тофу.
        На следующий день мы отправились за тканями в Танахабанг, шумный текстильный рынок, заваленный батиками и кружевом. На рынке было жарко и тесно, вентиляция не работала. На нас постоянно натыкались люди с напитками на подносах и огромными тюками товара. В проходе едва умещался один человек, однако втискивались по двое-трое. Выйдя на улицу, мы купили у торговцев плоды хлебного дерева, пирожки и клейкий ферментированный черный рис, а потом, нагруженные сумками с едой и тканями, пошли домой.
        По улицам Джакарты колесило огромное количество различных видов транспорта, но такого, чтобы ездил быстро и без сбоев, не было. Все, кто мог себе это позволить, нанимали водителя. Хотя власти планировали построить наземное метро, железнодорожные эстакады, при мне здесь не было ни метро, ни другого хоть сколько-нибудь эффективного вида общественного транспорта. Люди передвигались на моторикшах (они заменяли такси) или на маленьких грузовичках баджа, которые выглядели так, будто их собрали на скорую руку. Кузов словно приварили, а потом покрыли слоем комковатой краски; из трубы вырывались ужасающие клубы выхлопных газов. Впереди у баджа торчали круглые фары, из-за фар эти странные маленькие машинки походили на мультяшных жуков с глазами. Иногда попадались такси и автобусы, в которых, как мне говорили, было полно карманников.
        Вся эта картина человеческого хаоса разворачивалась на широких бульварах. Мы сели в маленький бемо, фургончик с двумя скамьями, на которых помещаются десять пассажиров. Там люди сидят, пригнувшись, потому что крыша очень низкая. Мы едва втиснулись в фургон и не видели ничего, кроме пола под ногами и друг друга.

    ВЕЗДЕ СВОИ

        Отель «Никко» оказался грандиозным, с пышным декором. Я даже оторопела с непривычки: слишком долго мыкалась по всяким ночлежкам, привыкла поливаться из кувшина и всю ночь прибивать комаров, все больше и больше отвыкая от комфорта.
        Навстречу вышла красивая китаянка по имени Кристина, бросила взгляд на нас с Деви и спросила:
        – Вы, наверное, танцовщицы? Видно по вашим бедрам.
        На ней был черный деловой костюм; она одна из первых начала танцевать танец живота в Джакарте и поставила себе цель: развеять у людей связанные с нашим танцем предрассудки.
        Мой урок проходил в просторном бальном зале, спрятанном за портняжной мастерской в китайском квартале. Странно, но среди пришедших не было ни одной индонезийки, только китаянки и европейки – все деловые женщины, с одинаковой непринужденностью носившие строгие костюмы на важные совещания и платки с монетками, оголяющие живот, в танцевальные залы.
        – Все дело в деньгах, – объяснила Кристина. – Индонезия – бедная страна, и большинству женщин не по карману уроки танцев.

    ПО ЗЛАЧНЫМ МЕСТАМ

        Перед прилетом в Индонезию Деви набрала в поисковой системе слова: «арабская музыка, танец живота в Джакарте» и нашла ссылку на дискотеку «Де Лейла». На сайте обещали и то и другое.
        «Де Лейла» оказалась красивым клубом, отделанным в арабском стиле; когда мы пришли, там играла индонезийская группа, исполнявшая арабские хиты. Затем выступал диджей, который ставил саудовскую и кувейтскую музыку. Позже в клуб заявились проститутки в нарядах в стиле Майами-Бич, едва прикрывавших «стратегические» части тела. Девушка у дверей сообщила, что сегодня вход для дам бесплатный. Проституток было намного больше, чем мужчин-арабов, и оба пола, казалось, игнорировали друг друга, танцуя отдельными группками. Потом диджей поставил хип-хоп, и три танцовщицы гоу-гоу в бикини начали извиваться, подражая танцорам из клипов «Эм-ти-ви». «Неужели это и есть исполнительницы танцы живота?» – недоумевали мы.
        Утром мы сходили в Истикляль – крупнейшую мечеть в Юго-Восточной Азии. Это современное здание с хромированными колоннами было построено государством в 1984 году и вмещало одновременно сто двадцать тысяч молящихся, а вместе с жителями прилегающих территорий – двести пятьдесят тысяч. Служащий провел для нас экскурсию; на лестницах висело белье, здесь спали сотни людей.
        Потом мы зашли в большой современный торговый центр. Продавец выкрикивал рекламные слоганы в громкоговоритель, нахваливая свое «спецпредложение для Рамадана». По традиции вечером постящиеся сперва съедали горсть фиников, но обеспеченные индонезийцы изменили этот обычай, и теперь вместо фиников годятся любые сладости. В супермаркетах и на парковках во всем городе стояли лотки со «специальными товарами в Рамадан», в том числе американское печенье и прочие подобные лакомства.

    НЕСПОКОЙНЫЕ ДНИ

        На мраморной лестнице особняка, где мне предстояло жить в течение пяти дней, меня встретила Кристина с ее маленькой белой пушистой собачкой. Здесь была настоящая роскошь, это сильно контрастировало с той Индонезией, которую я видела до сих пор.
        Кристину отправили жить в Австралию на время антикитайских бунтов 1997–1998 годов, и она рассказала, каким образом китайцы, составлявшие всего три процента населения страны, превратились в козлов отпущения в связи с экономическими проблемами в Индонезии.
        В 1997 году индонезийская валюта, рупия, обесценилась на шестьсот процентов, но зарплаты не выросли. Люди оказались на грани нищеты. По всей Индонезии начались беспорядки. Больше всего пострадали лавки и магазины этнических китайцев, которые жили в Индонезии поколениями, – именно их обвинили в безудержной инфляции.
        Индонезийско-китайские отношения всегда отличались напряженностью. В эпоху режима президента Сухарто были созданы стратегии «решения китайской проблемы». Тогда закрыли китайские газеты и школы, запретили надписи на китайском в общественных местах и вынудили местных китайцев взять индонезийские имена, а религиозными практиками им разрешили заниматься лишь в стенах собственного дома. Некоторые из этих стратегий действуют до сих пор. Несмотря на то что семьи индонезийских китайцев жили в Индонезии поколениями, у них до сих пор меньше прав, чем у остальных. У них другие паспорта, им запрещено занимать некоторые должности и определенные посты в правительстве.
        Вспоминая беспорядки конца 1990-х, Кристина рассказывала:
        – Хуже всего было в Медане. Ситуация оказалась настолько напряженной, что большинство китайцев до сих пор стремятся покупать дома только с двумя дверьми: парадной и черным ходом.
        Пока я была в Джакарте, здесь случилось немало событий. Например, отменили субсидии на бензин, и за одну ночь цены взлетели более чем вдвое. Это затронуло все отрасли экономики – поднялись цены на товары и услуги, а зарплаты остались прежними. Особенно тяжело пришлось тем, кто работал на собственном транспорте. И без того крошечные доходы водителей бемо и баджа были проглочены новыми ценами. Тысячи людей заполонили улицы, устроив демонстрации и акции протеста.
        Как-то раз за ужином моей ученице из Италии пришло сообщение из-за границы. Три камикадзе взорвали бомбу в главном туристическом районе Бали, что привело к гибели двадцати трех человек. После этого все гостиницы, публичные здания и посольства в Джакарте забили антитеррористическую тревогу. Правительство США выступило с предупреждением, советуя американским гражданам не ездить в Индонезию, назвав ее «регионом с крайне небезопасной и неустойчивой обстановкой». К счастью, я узнала об этих предупреждениях лишь несколько недель спустя, когда уже уезжала из Индонезии.

    ПОЕЗДКА В ЧИРЕБОН

        Через несколько дней после моего приезда в Джакарту позвонил Ариф и сказал: «Встречай меня на вокзале. Поедем в Чиребон и навестим моих родных».
        Догадывался ли он, что я поддалась соблазнам мира роскоши и на время позабыла о своей миссии – узнать, какова реальная жизнь в мусульманском мире? Но он прилетел с другого конца Индонезии, поэтому, приятно отужинав, выпив с танцовщицами вина и съев шоколадный торт на десерт, я попрощалась с Джакартой и ее зарождающимся сценическим танцем.
        Я поехала на другой конец города, сделав большой крюк, чтобы не застрять на перекрытых улицах – транспортные работники вышли на демонстрацию.
        За пределами Индонезии никто не знает о Чиребоне. Ариф был родом оттуда и гордился многочисленными историческими памятниками города, имевшими отношение к распространению ислама на острове Ява.
        – До 1500-х годов на Яве исповедовали индуизм и буддизм, – рассказал он. – Сунан Гунунг Джати (один из Вали Сонго, или девяти мусульманских святых, которые принесли ислам на Яву и способствовали его распространению) обратил в мусульманство одну треть населения острова и основал независимое государство Чиребон.
        Это был мой первый урок истории на сегодня, а их предстояло еще много. Я поняла, как мне повезло, что я познакомилась с Арифом. Он искренне заинтересовался моей книгой и от души хотел помочь мне увидеть индонезийскую культуру изнутри. Чтобы путешествовать со мной, он взял отпуск, доверился совершенно незнакомому человеку настолько, что решил представить меня своей семье.
        Когда мы сошли с поезда в Чиребоне, у станции нас поджидали шеренги велорикш c ярко раскрашенными колясками. Эти коляски напоминали гигантские перевернутые старомодные трехколесные велосипеды: спереди два колеса и металлическое сиденье, где с трудом умещаются двое, сзади на приподнятом над большим колесом кресле сидит водитель. Мы взяли две коляски – на одной поехали сами, вторая повезла сумки.
        Дом родителей Арифа был просторным: большая гостиная, несколько спален. Одни спальни были смежными с гостиной, а другие выходили окнами в сад. В гостиной лежал ковер в арабском стиле, а вокруг него – кресла-подушки, в углу тикали огромные «дедушкины» часы. В ванной все как обычно: чтобы сходить в туалет, нужно присесть, а мыться приходилось прохладной водой из ведра.
        В дом мы вошли через комнату, которая была завешана жакетами и саронгами, расшитыми блестками и кружевом, а также с росписью батик.
        В доме жил брат Арифа с беременной женой и пятилетним сыном. Мать Арифа работала устроителем свадеб и сдавала в прокат свадебные костюмы для жениха и невесты. В Чиребоне сосуществуют две культуры – яванская и сунданская; есть здесь и собственные традиции, чиребонские, и мать Арифа предлагала свадебные платья всех трех традиционных стилей. Кроме того, она сдавала в прокат расписанные золотом ширмы для свадебных фотографий, делала свадебный макияж, нанимала фотографов, операторов, музыкантов.
        Пока мать Арифа сшивала вместе цветы жасмина, чтобы изготовить изысканные накидки для невесты и жениха, она поставила для нас запись одной из организованных ею свадеб – замуж выходила двадцатишестилетняя двоюродная сестра Арифа. Невеста была неотразима в наряде из белой и золотой парчи, однако ее безупречному макияжу пришлось нелегко: девушка проплакала всю церемонию от начала до конца. Я спросила, нормально ли это, и Ариф ответил:
        – Обычно замуж выходят по любви, но невеста всю свою жизнь до этого живет дома, так что, когда ей приходится покидать родителей и переезжать в дом мужа, она плачет и от горя, и от радости.

    ПОБЫТЬ МУСУЛЬМАНКОЙ

        На следующий день после нашего приезда начался Рамадан. Он длится месяц и бывает один раз в год. Начало его рассчитывается по исламскому календарю (лунному) и таким образом может прийтись на любое из четырех времен года.
        Хотя немусульмане не обязаны соблюдать пост, я планировала поститься из уважения к окружающим. Мать Арифа не уставала повторять, что я буду мучиться от голода. Она сказала:
        – Мой муж не соблюдает пост из-за проблем со здоровьем, невестка – из-за беременности, так что тебе не придется есть в одиночестве.
        Но я все равно решила поститься, и Ариф считал, что это хорошая идея, поскольку так у меня появится более верное представление о жизни мусульман. По его словам, пост заставляет нас осознать ценность воды и пищи, ведь обычно мы воспринимаем еду как должное.
        Во время Рамадана люди также должны усерднее помогать нуждающимся, поэтому на улицах появляется больше нищих. Следует быть очень добрым по отношению к другим людям, а если ты обидел кого-нибудь, нужно признать это и извиниться. Люди как бы начинают жизнь заново.
        Во время поста на протяжении светового дня нельзя есть, а также пить любую жидкость. Муэдзины, которые призывают к молитве в мечети, поют и тем самым сообщают людям, когда можно начинать есть, а когда нужно прекратить и обратиться к молитве. Местная мечеть располагалась вдали от дома, и пение муэдзина не могло меня разбудить. Я попросила Арифа стучаться в дверь и поднимать меня перед завтраком – в половине четвертого утра.
        Один раз в час ночи я услышала голоса, а потом, когда проснулась, было уже восемь утра. «Может, они подумали, что я пошутила насчет поста?» – подумала я, но тут Ариф постучал в дверь и сказал, что в три часа у жены брата родился малыш. Они только что вернулись из больницы.
        Мы отправились навестить невестку Арифа. В больнице было светло и солнечно, но, увидев женщину под капельницей, я встревожилась. Из-за миниатюрного сложения она не смогла родить самостоятельно, пришлось делать кесарево сечение. В палате не было никаких приборов, чтобы следить за состоянием роженицы. Женщина выглядела совсем слабой, она лежала на узкой высокой раскладушке с тонким матрасом.
     
        Сложнее всего в Рамадан было не пить воду. Стояла очень жаркая и влажная погода, а я не пила ночью и не завтракала. Жажда была невыносимой, и мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок, поэтому в первый день поста я сжульничала и выпила бутылку воды.
        В тот день мы осмотрели достопримечательности, сыгравшие важную роль в распространении ислама на Яве. Великая мечеть, построенная в начале XVI века, – самая древняя здесь. Ее многочисленные колонны сделаны из дерева, покрытого резьбой в характерном индонезийском стиле. Поскольку я не мусульманка, в самую старую часть здания меня не пустили, однако внешние помещения нам удалось увидеть. Говорят, что эта мечеть обладает волшебными свойствами, поэтому многие люди приезжают издалека, чтобы помолиться здесь.
        Однако я видела больше спящих, чем молящихся. Люди лежали повсюду – впрочем, в мечетях это обычное дело. Люди молятся, спят, дети играют – все происходит одновременно.
        Позднее в тот вечер в мечети была праздничная молитва в честь первого вечера Рамадана. Сотни молящихся заполонили здание. Женщины были в белых накидках, покрывавших голову и тело, – особая одежда для посещения мечети, напоминающая просторный плащ с капюшоном. Обычно женщины молятся позади мужчин, чтобы не отвлекать их, но сегодня им выделили отдельную территорию. Это было потрясающее зрелище – сотни одинаково одетых женщин, двигающихся в унисон. Они вставали, опускались на колени, садились, снова вставали – это было похоже на огромный отрепетированный балет.

    ЧУДЕСА ПО-КОРОЛЕВСКИ

        Рядом с мечетью мы свернули на дорожку и подъехали к дому, у которого паслось стадо костлявых овец, принадлежащих султану. В этом кратоне (дворце) султан жил. Местные называют дворец Кратон Кесепухан. Его отделка эклектична, стены выложены голландской плиткой, расписанной синими ветряными мельницами. Трон с девятью цветными занавесями позади него символизирует девятерых Вали – проповедников, способствующих распространению мусульманства на Яве. Один из экспонатов дворца – ярко раскрашенная колесница, принадлежавшая султану, который правил в начале XVIII века. Она украшена золотыми лепестками, а также изображениями крыльев (символизирующих ислам), дракона (буддизм) и слона (индуизм) – символов всех трех религий королевских подданных.
        Мы отправились на королевское кладбище, где вместе молились мусульмане и китайские буддисты. Одна из первых жен короля была из Китая, ее могила находилась на этом кладбище. Мать Арифа преклонила колени, чтобы помолиться духу Сунан Гунунг Джати – одного из прославленных Вали. Я думала, что мусульмане молятся только Аллаху, но она объяснила:
        – Есть три вида существования. Недолгая жизнь. Рай, который откроется после конца света. В рай попадут избранные – в зависимости от того, насколько праведной была их жизнь. А также смерть и ожидание конца света, ожидание того момента, когда откроются райские врата. В течение этого времени можно молиться великим, которые являются посредниками между людьми и Аллахом.
        По возвращении домой мы наконец собрались поесть.
        – После дневного поста мы едим финики, как во времена Мухаммеда, – сказал Ариф.
        Его мать внесла хрустальное блюдо с финиками из Саудовской Аравии.
        После того как Ариф помолился, мы поехали в город отведать чиребонское блюдо под названием нази джамблан.
        За большим столом, окруженным пластиковыми табуретками, прямо посреди тротуара стояла хозяйка. Мы могли выбрать любое угощение – от темпех (жареные пирожки из сои), картофеля на шпажках и тофу (соевый творог) до рыбы, которую так долго держали в соли, что она и на вкус стала как соль. Всего было около тридцати блюд. Пир начался с бананового листа, на который клали комочек риса, а сверху – все остальное.
        Мы нашли маленькую лавочку, где торговали эс кампур. Чиребонский рецепт не был похож на полюбившийся мне в Банда-Ачех напиток: в чашу с ледяной стружкой наливали сгущенное молоко, посыпали его шоколадной стружкой и кусочками желе из тапиоки и плодов пальмового дерева. Необычно, но вкусно.
        На следующий день без пятнадцати четыре утра я, по крайней мере, проснулась, хотя время для завтрака было, прямо скажем, неподходящее. Мы позавтракали яйцами, рисом и самбалом и снова легли спать.
        Позднее мы с Арифом отправились в «пещеру», как он называл это место. «Пещера» оказалась старой крепостью. Она была построена из шероховатого камня и стояла у искусственного озера; когда-то здесь отдыхала императорская семья. От крепости остались одни развалины, озеро высохло, трава побурела. Граффити и мусор усиливали ощущение заброшенности, однако место все равно было интересное.
        Наш проводник рассказал историю о том, как голландские власти хотели убить императора:
        – Правитель и один святой постились и медитировали в течение сорока дней и ночей и достигли состояния духовного просветления. Голландцы думали, что заманили их в ловушку в маленькой комнате, однако те двое продолжали медитировать, пока не исчезли – их тела просто испарились. Один позднее появился в Китае, второй – в Мекке.
        Я спросила мусульманского ученого о том, какое значение имеет срок в сорок дней, и тот ответил:
        – Сорок дней и сорок ночей – срок из Ветхого Завета; в течение этого времени Моисей разговаривал с Богом. На Яве ислам смешался с индуизмом и буддизмом, – добавил он. – Отсюда и мистический символизм. В исламе есть священные числа – например, семь (семь небесных сфер). Сорок – еще одно такое число. Есть предание о сорока молитвах в Медине (город в Саудовской Аравии, куда бежал Мухаммед и где вначале процветал ислам). Если человек будет совершать сорок молитв подряд без перерыва пять раз в день в течение восьми дней, то освободится от лицемерия. Также в исламе особое значение имеет число пять – люди должны молиться пять раз в день.

    ТАК ДЕЛАЮТ БАТИК

        У мамы Арифа была еще одна подработка – в деревне неподалеку она покупала батики и перепродавала их в Джакарте с наценкой. Однажды мы поехали в Трусми – деревню в пригороде, где большинство семей занимается росписью кустарным способом.
        В одном доме мы увидели, как четверо мужчин разложили на столе длиной примерно пятнадцать метров кусок белой ткани. Разгладив ткань, они взяли квадратные рамки с рисунком и нанесли краску на ткань. Затем при помощи другой рамки нанесли другой цвет и рисунок поверх первого. Все происходило очень быстро, и уже через несколько минут длинный отрез ткани был готов; его повесили сушиться. Тиснение, как я потом узнала, это быстрый и дешевый способ.
        Во дворе за домом одной хозяйки сидели женщины и раскрашивали ткань воском. Ручная роспись сложнее и ценится выше, чем тиснение. Одна женщина сидела чуть поодаль, словно в трансе. Вдруг она подозвала меня, приказала сесть на колени и принялась руками отгонять от меня духов и негативную энергию. После этого мини-сеанса экзорцизма я ощутила удивительное облегчение. Я спросила Арифа, что это было, и он рассмеялся:
        – У нее не все дома, но лучше ей не противоречить – мало ли что!
        От поста у меня болела голова, но после сеанса «очищения» боль прошла, я почувствовала облегчение.
        В деревне я купила потрясающей красоты ткани из шелка, волокон банановой коры и ананаса. Они были покрыты изысканной ручной росписью с множеством мелких деталей.

    САМЫЙ БОГАТЫЙ В ИНДОНЕЗИИ

        Однажды утром за нами заехал фургон и отвез нас в Бандунг – город, где Ариф учился в колледже. Мы проезжали мимо рисовых террас и живописных деревушек. Я сидела впереди, мне одновременно хотелось и смотреть, и спать, однако дорога не позволяла заснуть. Из двухполосной она постепенно превратилась в четырехполосную, и наш водитель ехал на огромной скорости, увиливая от автобусов, которые перестраивались из ряда в ряд. Мотоциклы петляли среди крупного транспорта, а пешеходы едва успевали проскальзывать между машинами.
        Наш водитель обожал пристраиваться в хвост, обгонять на поворотах и прорываться между двумя машинами, даже когда казалось, что не хватит места проехать. Один раз он резко нажал на тормоз, и пятилетний племянник Арифа, Ибрагим, влетел на переднее сиденье между мной и водителем (водители в Индонезии сидят справа, пассажиры слева). Я машинально дернулась вправо, чтобы мальчик не ударился о лобовое стекло. Позже я сказала родным Арифа, что этот водитель ненормальный. Они не поняли меня и ответили:
        – Этот водитель ездит спокойно, он ведь из Чиребона. Ненормальные на Суматре.
        В Бандунг мы прибыли живыми. Город, богаче всех, что мне доводилось видеть в Индонезии, раньше был шикарным курортом в европейском стиле, куда приезжали на выходные богатые плантаторы. Ариф объяснил:
        – Бандунг – популярное место для отдыха у жителей Джакарты. От роскошного городского центра почти ничего не осталось, а те районы, где раньше было спокойно, теперь застроены супермаркетами и банками, зато здесь прохладнее, чем в других частях Индонезии. В пригороде много чайных плантаций и вулканов.
        Бандунг называют индонезийским Бостоном, потому что в нем много колледжей и университетов. В одном из университетов, который мы посетили, был красивый студенческий городок с традиционными яванскими домиками и зеленым садом. Мы проходили мимо прекрасно сохранившихся домов в стиле ар-деко и голландском колониальном стиле, а также видели целый район особняков точь-в-точь как в Беверли-Хиллз.
        Я остановилась в чудесной маленькой гостинице, которая принадлежала подруге Арифа – Шри. Ариф и Шри, которой было чуть больше сорока, раньше работали вместе, но не виделись уже десять лет.
        Она со вкусом одевалась: носила белый платок, изящно скроенную тунику с тонкой кружевной оторочкой и брюки из той же ткани.
        Дом, где располагалась гостиница, раньше принадлежал ее родителям, и до их смерти Шри не жила здесь. Ее старший сын Сезар работал в гостинице профессиональным шеф-поваром и управляющим. Мы с Сезаром подружились, и он рассказал мне о своем духовном наставнике. Это был семидесятилетний мистик, который заметил, что Сезар сверхчувствителен и способен общаться с потусторонним миром. Раз в две недели они встречались и медитировали, молились и общались с предками. На Западе это называется «вызывать духов».
        Я думала, что джинны – плод воображения детских сказочников и голливудских продюсеров, однако Сезар возразил мне: для миллионов людей джинны реальны.
        – Джинны рождаются из огня и живут в другом измерении, мы их не видим. Они способны принимать различные формы. Как и люди, они могут быть хорошими или плохими и часто появляются в образе черного пса или змеи. У джиннов есть собственный язык.
        Затем Сезар вошел в транс и заговорил на этом языке. Это было похоже на арабский, но различить слова было невозможно.
        Пришли Ариф и Шри, и мы прервали пост кусочками зеленой кассавы в сиропе из коричневого сахара. Они напоминали резиновых червячков и оказались очень вкусными. Потом мы ели рис и рыбный суп. Теперь я понимала, почему индонезийцы обычно едят десерт перед обедом. В Рамадан, прервав пост, они едят сладкое, а затем ужинают, потому это и не кажется потом странным.
        После ужина мы отправились изучать ночную жизнь Бандунга и заехали на ночной рынок. Ночные рынки есть во всех азиатских странах; они открываются после наступления темноты и изобилуют прилавками с различной вкусной едой. Мы уселись на шаткие пластиковые табуретки и принялись уплетать жаренные во фритюре плоды хлебного дерева, кусочки ананаса и маниока, запивая все это горячим чаем, загустевшим от коричневого сахара. В стакане плавали кусочки свежего кокоса.
        А потом был концерт игры на ангклунге. Это народный сунданский инструмент, изготовленный из бамбуковых трубок, каждая из которых издавала звук особой частоты. Их нужно трясти одной рукой и постукивать другой. Каждый ангклунг звучит на определенной ноте, и если в оркестре есть восемь таких инструментов, то можно исполнить почти любую мелодию. В оркестре были дети от трех до четырнадцати лет, они не только играли, но и пели, танцевали. Их оказалось не меньше пятидесяти, и их профессионализм поражал.

    ОТДЫХ НА ВУЛКАНЕ

        На многих островах Индонезии есть действующие вулканы. К одному из них мы отправились на целый день. Шри везла нас с Арифом туда мимо зеленых рисовых террас.
        Смотровая площадка потухшего коричневого вулкана Тангкубан Праху находилась на вершине горы. Его кратер был похож на глинистое озеро, а на других участках из больших трещин сочился пар.
        Повсюду расположились торговцы сувенирами: они продавали все – от ручек до шапок и сумок из искусственного меха (хотя утверждали, что из настоящего кролика). Один мужчина вырезал безделушки из «батикового дерева». Если срезать кору этого дерева, можно увидеть орнамент, как на расписанной батиком ткани. Похоже, здесь давно уже не видели иностранцев: все торговцы накинулись на меня разом, полагая, что я приехала на вулкан за покупками.
        Я ковыляла по тропинкам в дорогих туфлях на высоких каблуках и с острыми носами. Шри, на которой были голубые лодочки в тон наряду, приходилось не слаще. Мы не планировали пешую прогулку, однако до дымящегося озера идти было не меньше мили. Чтобы продемонстрировать посетителям температуру воды, сотрудники парка варили в озере яйца в проволочных корзинах. Я немного посидела с корейской группой, опустив ноги в теплую, но не горячую воду минерального бассейна.
        На обратном пути у нас над головами что-то зашуршало, мы посмотрели вверх и увидели огромную обезьяну, которая жевала листву на ветках деревьев.

    РАЗГОВОР С УДИВИТЕЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

        Шри пригласила в гости Бамбанга, исламского ученого, известного своими чрезвычайно интересными лекциями, чтобы я смогла расспросить его и узнать о религии от начитанного и авторитетного человека. Этот спокойный, тихий старик с длинной клочковатой седой бородкой объяснил мне, что ислам всюду развивался по-разному, смешиваясь с местными поверьями и обычаями.
        – Ява расположена довольно далеко от источника (Мекки), и потому сюда ислам дошел с некоторыми изменениями. В Коране говорится, что наступит конец цвета, но никто не знает, когда точно это случится.
        Бамбанг прочел много трудов по квантовой физике и параллельных вселенных и пришел к такому выводу:
        – Конец света случится только на Земле. Древние источники утверждают, что погибнут все живые существа, однако есть и новые интерпретации, согласно которым обречено лишь человечество. Бог создаст новые существа. Мы не так уж важны. В Коране говорится, что, когда в океане вскипит вода, горы взорвутся изнутри, звезды посыплются на землю, небо окрасится в красный цвет и солнце начнет вставать на западе… когда на одного мужчину останется сорок женщин, а бедняков не будет вовсе, миру придет конец. И это лишь некоторые признаки. Конец света может произойти в разных местах и в разное время. Даже если вы считаете, что он наступит скоро, вы все равно должны сеять семена и делать добро, – добавил он. – Судный день настанет после того, как люди уничтожат землю и океаны. Судьба следит за нашими действиями, а Бог – за нашими желаниями. Есть множество различных путей, которые мы можем выбрать.
        А вот что он сказал по другому случаю:
        – Музыка – дар Божий. Музыка повсюду: это ветер, океан, пение птиц, биение вашего сердца. Музыка может приблизить нас к Богу, а может передать дурную энергию. Вселенная полна музыкой, ритм есть во всем. С помощью музыки человек может достичь духовных высот. Коран написан как стихи, и читать его нужно нараспев.
        Бумбанг упомянул об ангелах, и я попросила его рассказать подробнее. Он объяснил, что мусульмане верят в шесть понятий:
        1) Бог (Аллах);
        2) Мухаммед, пророк Его;
        3) ангелы;
        4) священные книги (Коран и Библия);
        5) Судный день;
        6) Судьба.
        – Ангелы – Божьи создания, они обязаны повиноваться Ему. У людей же есть выбор: подчиниться или предать. У каждого из нас есть два ангела-хранителя: один отмечает хорошие поступки, другой записывает дурные. Ангелы могут принимать любые обличья, однако часто у них от двух до шести крыльев. Они могут являться в виде обычного человека. Последние десять дней Рамадана являются особыми, в это время ангелы спускаются на землю. Особенно часто это происходит на двадцать седьмой день.
        Хари Райя – так по-индонезийски называется праздник в честь окончания Рамадана. По-арабски он называется Ид альфитр. Бумбанг сказал, что после месячного поста человек очищается и становится как новорожденный младенец.
        – Все отправляются в мечеть молиться, надевают новую одежду и готовят обильное угощение для гостей. Прежде чем начать праздновать, люди должны пожертвовать еду и/или деньги беднякам.
        Бумбанг объяснил, что Ид аль-адха – это другой праздник, означающий конец хаджа – паломничества верующих в Мекку в Саудовской Аравии. В Мекке родился Мухаммед, этот город считается местом возникновения ислама.
        – На Ид аль-адха забивают барашка, а мясо раздают бедным, – сказал он. – В исламе многие обычаи рассчитаны на то, чтобы помочь беднякам.
        Бамбанг был в Мекке двадцать раз и готовился к новому паломничеству. Но обычно люди совершают хадж лишь однажды. В Коране говорится, что все, кто может себе позволить, обязаны хоть один раз в жизни побывать в Мекке. Бамбанг руководил группой паломников, отправляющихся в Мекку из Индонезии.
        – Каждый год хадж совершают более трех миллионов человек, – сказал он. – Прежде Мекка была поистине сказочным городом; святость этого места ощущалась, как во времена Мухаммеда. Но в последнее время вокруг священного центра настроили высоток и шикарных отелей; город стал современным, разросся… Паломники трижды отвергают Сатану, затем возвращаются в Мекку и снова трижды отвергают дьявола. На время этого ритуала они живут в палатках, чтобы узнать, как жил пророк.
        В отношении обязанности женщин покрывать голову Бамбанг сказал:
        – Конечно, можно использовать Коран как руководство, однако во времена Мухаммеда враги и опасности подстерегали повсюду, поэтому женщины вынуждены были покрываться, чтобы защитить себя. Открытыми оставались лишь лицо и руки – как у католических монахинь. Возможно, появление монашеского одеяния объясняется теми же причинами. Кроме того, женщин просили одеваться по-особому, чтобы их можно было сразу отличить от немусульманок. Теперь, если нам кажется, что женщине нужно покрываться, то следует так и делать. Родители так меньше беспокоятся о дочерях, и это позволяет избежать рискованных ситуаций. Если же угрозы нет, то и строгие предписания в одежде соблюдать необязательно.
        Вот как Бамбанг объяснил традицию, согласно которой женщины в мечети молятся позади мужчин, за ширмой или даже на улице:
        – Мужчины должны сосредоточиться на молитве, а женская красота их отвлекает. По окончании молитвы, обращаясь к стоящим справа и слева людям со словами: «Селям-алейкум», мужчины должны видеть только мужчин. В обычной жизни такого разделения нет.
        Вот что он сказал о многоженстве:
        – Если мужчина чувствует, что не сможет относиться ко всем женам одинаково, пусть берет одну – это норма. Иногда мужчина вынужден брать нескольких жен, это исключение из правил. В пожилом возрасте Мухаммед взял нескольких жен, но это были вдовы с детьми.
        Бамбанг исповедовал яванскую ветвь ислама.
        – Преодолев джунгли, учение ушло далеко и было принято многими культурами. Попав на Яву, оно перемешалось с местными верованиями.
        Кроме того, Бамбанг говорил:
        – Если человек будет поститься и помнить о Боге, то он сможет приобрести сверхъестественные способности. Однако для этого требуются огромная самодисциплина и вера – ведь все нужно предоставить воле Божьей, отказаться и от еды, и от питья, не думать ни о чем, кроме Господа. Разумеется, большинство людей не способны на это, да от них этого и не требуется. Вот у нас и нет магических способностей.
        Я спросила об отношении Мухаммеда к животным, Бамбанг ответил:
        – Поскольку Мухаммед не умел ни читать, ни писать, его сопровождали писцы, которые фиксировали все его изречения, поступки и события повседневной жизни. Одним из его близких друзей был писец, который любил кошек до такой степени, что они следовали за ним по всей Медине. Мухаммед любил животных и не имел ничего против свиней – запрет на употребление в пищу их мяса имел практическое объяснение. – Болезни, как я поняла, в том числе трихинеллез. – Что касается собак, то он не разрешал им лизать людей. Если это все же происходило, очиститься от слюны можно было особым способом.
        Я слышала, что для этого надо семь раз вымыть это место с солью.
        Наконец Бамбанг добавил:
        – Хороший мусульманин обязан соблюдать религиозную дисциплину. Он должен понимать, зачем надо следовать правилам и почему эти правила существуют. Есть законы, которые не меняются никогда, но кроме того, постоянно возникают вопросы, требующие решения (фетвы) в соответствии с верой.
        Позднее я расспросила Бамбанга о джиннах. Он ответил, что ислам не исключает возможности их существования, и рассказал несколько историй, которые слышал. Во время визита в Саудовскую Аравию муж одной из женщин попал в измерение джиннов и исчез. Был также случай, когда джинн спрятал обувь во время молитвы.
        Бамбанг сказал, что некоторые люди имеют власть над джиннами. Например, его жена унаследовала от дедушки «дядю Абдул-Карима». Во время одной из поездок в Мекку Бамбанг забыл в Индонезии пару ботинок, и «дядя Карим» доставил их ему.
    * * *
        Через несколько дней пришло первое из многочисленных писем от Бамбанга.
        Дорогая Тамалин!
        Сегодня я случайно зашел на Ваш веб-сайт и был удивлен, с каким, оказывается, выдающимся, но скромным человеком познакомился в прошлое воскресенье. Я не подозревал, что Вы так много путешествовали и встречали многих великих людей. Вы общались с членами королевских семей, знаменитостями и обычными людьми по всему миру. При этом Вы ведете себя так непосредственно, что любой в Вашем присутствии может раскрепоститься и рассказать свою историю. Возможно, если бы я прочел Вашу биографию до нашей встречи, то не вел бы себя столь непосредственно и был бы более сдержанным. Как бы то ни было, я очень ценю наше знакомство. Ваша непосредственность поможет Вам успешно закончить книгу. Благослови Вас Аллах. Я верю, что наша встреча – не просто совпадение. Думаю, Аллах Всемогущий решил выбрать Вас исполнителем этой важной и прекрасной миссии. Он хочет, чтобы с Вашей помощью американцы лучше поняли ислам. Ваша новая книга совершит невозможное… Написанная профессиональной исполнительницей танцев живота, она поможет перечеркнуть предрассудки американцев об исламе. Если понадобится, не колеблясь, спрашивайте меня об исламе, яванских верованиях и любых других вещах для вашей книги, я в Вашем распоряжении. Кстати, хотя сейчас я занимаю пост председателя религиозного совета при западнояванской мечети, раньше я был танцором балета, барабанщиком и играл на традиционных музыкальных инструментах. Пусть Аллах подарит Вам успех!
        Искренне Ваш,
        Бамбанг Праганно
        Бандунг
        Получив это письмо, я ощутила восторг.

    ДАЛЬШЕ К МИНАНГКАБАУ

        Ариф собирался в Батам, а мне хотелось вернуться в Банда-Ачех. Азвар, основатель ФВА, должен был скоро приехать, и я надеялась познакомиться с ним, но Ариф сказал, что мне следует посетить и другие уголки Индонезии. Он посоветовал отправиться в Паданг – столицу и крупнейший город провинции Западная Суматра. Суматра – остров, разделенный на несколько провинций: Северная Суматра (там находится Медан), Ачех и Западная Суматра.
        Сделав несколько звонков, Ариф дал мне адрес двоюродной сестры своего друга – ее звали Ририн – и объяснил, как взять такси и доехать прямо до ее дома. Судя по карте, Паданг находился на пути в Банда-Ачех, поэтому меня все устраивало.
        Я прилетела в Паданг, села в такси, и мы поехали мимо зеленых полей, зарослей и гор. Наш путь лежал в город Телук-Баюр. У меня был адрес, написанный на клочке бумаги; по правде говоря, я думала, что знакомая Арифа живет в самом Паданге. Мой водитель, рубаха-парень, отчаянно пытался флиртовать со мной, говоря на бахасе. Я лишь поняла, что он хочет стать моим «особым другом», а потом мы вместе уедем в Америку. При желании я умею мастерски изъясняться жестами, однако в данном случае я притворилась спящей, но один глаз на всякий случай приоткрыла – вдруг свернем куда-нибудь не туда.
        Тем временем мы въехали в страну промышленных зданий, грязных улиц и приземистых цементных лачуг. Вскоре мы оказались на разбитой дороге, которая становилась все хуже, и я поняла, что мы совсем забрались в глушь.
        Ририн понятия не имела, кто такой Ариф, кто такая я и зачем я приехала в Телук-Баюр, но все ее родные ждали меня и были рады меня видеть. Ририн, маленькая и стройная двадцатитрехлетняя студентка колледжа, не покрывала голову и ходила в блузке с коротким рукавом. Я спросила ее об этом, и она ответила: «Нужно заслужить право носить платок и покрываться. Если ты обладаешь достаточной самодисциплиной, чтобы следовать правилам, ношение платка не будет притворством. Я не всегда слушаю родителей и пока не готова одеваться по-мусульмански».
        На Западной Суматре живет этническая группа минангкабау. Это крупнейшая в мире материнско-родовая община, сохранившаяся до наших времен. Ее культура уникальна, так как собственность по традиции передается женщинам в семье – от матери к дочери. Они строгие мусульмане, следуют традициям, которые называются адат. Поверья минангкабау сложились из анимизма и индуизма еще до прихода ислама.
        Я немного запуталась в сложной культуре минангкабау, и Ририн с отцом отвели меня к профессору Х. Салмадинис, доктору наук из Исламского университета. Он объяснил:
        – Есть два вида наследования собственности: высокое наследство – большие традиционные дома и земля, передающиеся из поколения в поколение, и низкое – обычные дома и земля, которые были куплены недавно. Высокое наследство передается по женской линии, низкое – по мужской. Наследование по женской линии было еще до ислама. Наследование по мужской линии зародилось, когда эти территории обратились в мусульманство. Теперь обе системы сосуществуют. Людей это устраивает, они не видят никаких противоречий. По традиции земля, принадлежащая женщине, не может быть продана без разрешения ее дяди. Дядя играет очень важную роль в жизни женщины. Если умирает тетя и дядя становится вдовцом, он переезжает в маленькую мечеть — суран, а племянница должна готовить для него и стирать одежду. У племянниц больше обязанностей по уходу за старшими родственниками-мужчинами, чем у дочерей этих мужчин. Если мужчина разводится, заботу о нем берут на себя его сестры. Жена ухаживает за дядей, и тот может найти ей нового мужа. Дети живут с дядей матери или отца. Если отец беден, дядя обеспечивает детям кров, а отец оплачивает еду и ежедневные расходы, пока ребенок не вырастает и не начинает зарабатывать самостоятельно. Если бедны и дядя, и отец, ребенок зависит от милости богатых людей. Понятие закат – это мусульманский долг, обязывающий помогать беднякам и сиротам. На собраниях городского совета, где принимаются важные решения, право голоса имеют религиозные учителя, лидеры научного сообщества, дяди и женщины. И у всех равные права.
     
        Многие советовали мне посетить Букиттинги – маленький городок в окрестностях Паданга, название которого означает «высокий холм». Ририн и ее восемнадцатилетний брат взяли видавший виды отцовский джип и отвезли меня туда. Но сначала мы побродили по рынку в Паданге, голодными глазами смотря на вкусности и желе. В Рамадан еда была повсюду, но никто не прикасался к ней раньше назначенного часа. Мне понравились тележки, запряженные лошадьми, украшенными большими красными помпонами.
        После Паданга мы два часа ехали в Букиттинги по зеленым холмам и крутым склонам рисовых террас мимо домов в традиционном стиле. Для традиционной архитектуры минангкабау характерны большие дома, в которых живет несколько поколений одной семьи. Отличительной чертой румах гаданг («большого дома») является массивная крыша с краями, загибающимися от середины кверху и символизирующими рога водяного буйвола. Эти дома, сделанные из кедра, целиком покрыты изысканной ручной резьбой и росписью.
        Высадив меня в Букиттинги, Ририн с братом поспешили домой.
        – У брата нет водительских прав, – объяснила Ририн, – поэтому мы должны вернуться до темноты.
        Один мужчина на улице делал свежий сок из сахарного тростника, который после целого дня без еды и воды выглядел очень заманчивым. Однако никто пока не покупал этот сок. Торговец лишь продолжал наполнять маленькие целлофановые мешочки, втыкая соломинки в крепко схваченные резинками горлышки.
        Я бродила по городу до шести, ожидая сигнала окончания поста. В Чиребоне мы прерывали пост в 5:50. В шесть часов я купила сок и пошла на площадь. Вокруг сидели люди, но никто не ел и не пил. Минуты шли, наступило 6:10, и я решила, что, по-видимому, пропустила сигнал и все эти люди уже поели. Присев на скамеечку, я выпила соку. И вдруг завыла сирена. Она прозвучала как сигнал воздушной тревоги! Люди сорвались с мест, и я оторопела – что случилось? А они побежали к киоскам купить что-нибудь попить. Я не дождалась сигнала…
        Так я узнала, что время для прерывания поста рассчитывают в зависимости от положения солнца по отношению к луне. Это положение различается в разных частях страны. Когда я была в Букиттинги, пост следовало прервать в 6:13.
        Утро началось с сигнала к завтраку в четыре утра; за ним последовал призыв к молитве, которая продолжалась более часа. До семи утра из потрескивающего мегафона слышались бесконечные мусульманские проповеди. Это было похоже на радиотрансляцию мелодраматического сериала с разными голосами, мужскими и женскими – для разных персонажей. Я невольно задумалась о том, когда же люди спят. Мне поспать не удавалось.

    ЭКСКУРСИЯ НА МОТОЦИКЛЕ

        Я думала, что смогу купить авиабилет из Паданга в Банда-Ачех в турагентстве в Букиттинги, но компьютеров (как и связи с другими городами) там не было почти нигде, поэтому ничего не получилось. Я спросила агента:
        – Чем же вы занимаетесь?
        – Экскурсиями, – ответил он.
        – Странно, – подумала я вслух. – Ведь туристов-то нет.
        Он согласился, что работы для гидов немного, особенно после взрывов на Бали. Но от Букиттинги до Бали было несколько часов лету, и более мирного города я и не представляла.
        – А вы хотите съездить на экскурсию? – поинтересовался агент.
        – Конечно! – откликнулась я, увидев, что он показывает на свой мотоцикл.
        Усевшись боком, одной рукой я придерживала юбку, а другой снимала на камеру восхитительный пейзаж. Водяные буйволы тащили плуги, конструкция которых не менялась сотни лет, обезьяны лакомились тем, что нашли на помойке. В деревнях вместо лужаек с травой перед домами были прудики. Я спросила, для чего эти водоемы с косяками рыб.
        – Это ванные, – пояснил мой гид.
        – Люди в них купаются? – спросила я.
        – Нет, ходят в туалет. Рыбы все съедают, и вода остается чистой.
        Мы проезжали долины, каньоны и расположенные на уступах плантации риса, чили, специй, овощей и фруктов. Нам повстречались старик и старуха, они делали коричневый сахар. Их усталый водяной буйвол ходил кругами, заставляя работать механизм, который выжимал в кастрюлю свежий тростниковый сок. Сок часами бурлил на огне, превращаясь в густую коричневую пасту. Когда она остывала, из нее делали лепешки на продажу.
        Мой проводник показал мне кедровый румах гаданг и объяснил:
        – Конструкция, форма и размер дома говорят о социальном статусе семьи. В таких домах, которые считаются высоким наследством и передаются по женской линии, имеют право жить лишь те люди, чью родословную можно проследить до первых поселенцев. Когда мальчик становится мужчиной, он не должен больше находиться в одном доме с женщинами, он живет в мечети и спит на полу, пока не женится. В возрасте семи лет мальчики обычно покидают родной дом и живут в сурау (молитвенный и общинный дом), где изучают религию и традиции (адат). Считается, что подростки должны уехать из родного города, чтобы набраться жизненного опыта, а затем вернуться домой уже взрослыми, мудрыми людьми, полезными обществу. Свой жизненный опыт и знания они могут использовать в своей семье или став членом «совета дядь» родного города. По традиции после замужества дочери остаются в материнском доме. Их мужьям отводится роль «мужа-гостя». Он ночует в доме жены, а на рассвете возвращается к матери и помогает там ухаживать за посевами.
        Не считая того, что проливной дождь шел почти не переставая и мне большую часть времени пришлось провести в номере за шитьем, я была очарована Букиттинги.
        Я пообещала Ририн вернуться через несколько дней, и она начала волноваться, когда в назначенное время мой автобус не пришел в Паданг. Это был микроавтобус, и, несмотря на то что я договорилась с водителем, другие пассажиры хотели уехать в другое время, поэтому пришлось ждать, пока будет удобно всем. На обратном пути, который длился два часа, она звонила мне на сотовый одиннадцать раз, чтобы удостовериться, поела ли я, не проголодалась ли, осторожно ли едет водитель и не пристает ли кто ко мне.
        Единственная трудность, с которой мы столкнулись, было движение в Паданге. Случилась гроза, машины еле тащились, разбрызгивая воду. Ририн объяснила водителю, как доехать до ресторана, где все ее многочисленные родственники ждали меня к ужину. Всего там было одиннадцать человек. Они уже поужинали и теперь смотрели, как я ем, комментировали и расспрашивали меня про Америку, путешествия, впечатления об Индонезии. В этих местах такие, как я, были редкими птицами.
        Наутро я снова отправилась в Банда-Ачех. Хотя Паданг находился тоже на Суматре, на дорогу у меня ушло почти два дня, включая ночевку в Медане.

    ЖЕРТВЫ ЦУНАМИ

        На этот раз в Банда-Ачех у меня было много планов. Мне хотелось поближе познакомиться с Рафли; кроме того, я с нетерпением ждала встречи с Азваром Хасаном. У него была репутация самого энергичного, открытого и честного работника службы гуманитарной помощи в городе. Когда мы встретились, оказалось, что с ним очень легко общаться. Он поприветствовал меня в нашем общем доме.
        В прошлый приезд в ФВА я чувствовала себя бесполезной, однако Азвар понял, что я могу чем-нибудь помочь здесь. Он попросил меня записать истории людей, которые потеряли из-за цунами все, но, тем не менее, наладили потом свою жизнь. Пока он пытался свести меня с жителями бараков, я предложила ему написать историю его собственной жизни.
        Азвару было тридцать два года, но в волосах его уже виднелась седина. Этот прекрасно образованный человек обладал кипучей энергией. Он пережил ужас тех дней непосредственно после цунами, когда повсюду валялись трупы. Уроженец Ачех, Азвар жил в Джакарте до следующего после цунами дня. Он бросился домой искать свою семью, но нашел лишь погрузившийся под воду темный город. Здесь не было электричества, и некуда было идти. Единственным местом, где горел свет, был дом губернатора. Там обосновались журналисты и работники служб гуманитарной помощи, которые только начали стекаться в Банда-Ачех.
        Азвар искал мать и сестру. В мечети Байтуррахман было полно спящих людей, и он подумал, что, возможно, некоторые из членов его семьи нашли там прибежище. Однако, присмотревшись, Азвар понял: большинство «спящих» мертвы. Некоторые лежали и умирали, а он не мог ничего сделать.
        Спустя несколько мучительных дней были обнаружены тела его дяди и двоюродного брата. Он узнал, что его мать и сестры в безопасности. В общей сложности двенадцать его родственников погибли или пропали без вести.
        «Разве теперь я смогу вернуться в Джакарту и жить нормальной жизнью?» – спрашивал он самого себя. Твердо решив сделать что-нибудь, хоть как-нибудь помочь, Азвар вызвал десятерых друзей из Джакарты. Каждый из них поселился в семье выживших после цунами и узнал о том, в чем они нуждаются. У кого-то имелась еда, но не было кастрюль, чтобы ее приготовить. У одной женщины не было нижнего белья. Эти проблемы легко решались. Затем приехали еще десять друзей и поступили так же. Они покупали людям то, чего им не хватало больше всего.
        Один ирландец пожертвовал тысячу долларов – на эти деньги купили бечак для мужчины, который из-за цунами потерял средства к пропитанию. Ему приходилось кормить еще шесть ртов, однако теперь, когда у него появился источник дохода, его положение было гораздо лучше, чем у соседей. Вскоре он вернул деньги Азвару и попросил, чтобы их использовали для помощи другим. Так и появился ФВА.
        За время моего пребывания в Банда-Ачех сотрудники фонда помогли заново начать свое дело более чем двумстам местным жителям, а также оказали иную помощь примерно восьмистам ачех. Одного пожертвования от 150 до 1200 долларов было достаточно, чтобы купить бечак или восстановить бизнес фермера, рыболова, уличного торговца или владельца закусочной. Когда деньги возвращали, они сразу же шли на помощь следующему человеку.
        Передо мной был длинный список нуждающихся. Денег хватало далеко не всем, но идея заключалась в том, чтобы по мере поступления средств помогать каждому по очереди, избегая бюрократических проволочек.
        Через несколько месяцев к делу стали подключаться другие благотворители. Фонд из Германии профинансировал ФВА, чтобы те смогли арендовать дом и зарегистрироваться как благотворительная организация. Ирландская компания пожертвовала средства на строительство школы в Лампохдая – деревне в пригороде Банда-Ачех, сильно пострадавшей при цунами. (Школа открылась через полгода после моего отъезда.)
        ФВА превратился в многосторонний источник помощи: в планах был проект очищения воды, дотации на покупку школьной формы и книг для сирот и детей из бедных семей, программа студенческого обмена с обучением в Австралии.

    МОИ ДРУЗЬЯ ИЗ БАНДА-АЧЕХ

        Я пошла в интернет-кафе на встречу с Каде. На этот раз она рассказала чуть больше о своей жизни. Ее родная деревня не пострадала из-за цунами, однако, когда случилась беда, она была в Банда-Ачех. Ее отнесло волной, она ударилась обо что-то головой и на несколько часов потеряла память. Родители Каде перепугались, но она полностью выздоровела.
        Каде была красивой женщиной с кожей цвета корицы и выразительными черными глазами. Она жаловалась на периодические депрессии и низкую самооценку, что я объяснила посттравматическим стрессом, но Каде сказала, что ее и раньше преследовали эти проблемы.
        Обычно мы с Каде проводили время вместе за едой и напитками, и потому нам было чем заняться. Сейчас же, в Рамадан, делать было нечего, поэтому мы лишь прогулялись и пообещали друг другу скоро увидеться.
        Я остановила видавший виды бечак, за рулем которого сидел худощавый водитель. Это был один из тех немногих водителей, которые не блуждали бесконечно на улицах. Мы подъехали к дому как раз перед началом вечернего приема пищи. Азвар настоял на том, чтобы водитель зашел и поел с нами. Он объяснил: «Если видишь человека, который не имеет возможности прервать пост и поесть, надо предложить ему еду».
        Азвар принес рис, жареную рыбу, овощи, чили. Еда была завернута в банановые листья, упакована в коричневую бумагу и перевязана бечевкой.
        За длинным столом сидел крупный американец. «Новичок?» – подумала я. Оказалось, его зовут Питер. Он был студентом-старшекурсником и писал диплом на тему «Конфликт и сосуществование». Побывав на Шри-Ланке, он стал свидетелем последствий цунами и того, как это повлияло на конфликт с тамильскими повстанцами. Он пришел к выводу, что ситуация ухудшилась. Прибыв в Ачех, Питер увидел, что цунами способствовало разрешению затянувшегося конфликта.
        В Рамадан не было никаких развлечений, так как в пост людям следует сосредоточиться на духовной жизни, молитве. Азвар решил обучить нас собственной версии самана. Мы сели на пол на колени. Я и ребята, Питер в том числе, ударяли себя по плечам и хлопали в ладоши, в то время как Буди, один из моих соседей по дому, играл на гитаре «Отель Калифорния».
        В другой вечер я слонялась без дела, – заняться было нечем. Я подумала о том, как, наверное, скучно сейчас Питеру в его унылом номере в отеле, и позвонила ему на мобильный, спросив, не хочет ли он погулять по городу. Он сказал, что в такой час работает только одно кафе.
        Это оказалось простое старомодное кафе-мороженое. Питер заказал стакан кока-колы с поплавком из шарика местного мороженого, а я попробовала колу со сгущенным молоком. Кошмар!
        Утром, до восхода солнца, Бустами стучал во все двери дома. Мы вставали, спотыкаясь брели к мотоциклам и ехали в ресторан. У прилавка выстраивалась очередь желающих взять себе риса, рыбы, самбала и водянистого соуса карри. Это была столовая для оставшихся без семьи, и, кроме меня, там были одни мужчины.
        ПРОДОЛЖАЯ ЖИТЬ…
        Азвар отправил меня на встречу с одним из тех, кому полагалась помощь из возобновляемого фонда ФВА. Он настаивал, чтобы я говорила именно «помощь», а не «заём», потому что давать деньги в долг под проценты – это не по-мусульмански. Азвар не хотел, чтобы люди путали его программу с ростовщичеством.
        Азнави и Мусафир проводили меня в бараки, сделанные из фанеры, которая держалась на шатких сваях. В бараках не было ни электричества, ни водопровода – эти жилища построили после цунами как временные дома, однако, не имея иного выбора, люди задерживались здесь намного дольше, чем рассчитывали. Некоторые даже стали называть это «полупостоянным жильем».
        Один барак, под номером тринадцать, стоял на затопленной земле, в окружении домов, от которых осталась лишь груда обломков. На заводненных участках люди удили рыбу. Некоторые построили шалаши из обломков, и теперь, чтобы добраться до дома, им приходилось идти вброд по щиколотку в воде. Я видела, как какой-то мужчина шел к своему полуразрушенному дому, и мутная вода доходила ему до груди. Лодки оказались на берегу, дома – в воде, но главное – повсюду были обширные пустые пространства, болота и бесконечные обломки досок. Ближайший туалет находился в мечети – единственном здании, которое выстояло, после того как отступила вода. Теперь на ней красовалась большая вывеска: «Кувейтский Красный Крест». Здесь можно было помолиться, а также воспользоваться единственной ванной в округе.
        В одном из бараков на двадцать маленьких комнат, где ютились около ста человек, жила женщина по имени Шарифа, род которой восходил к пророку Мухаммеду. Большинство ее вещей теперь умещалось в одной пластиковой коробке, все остальное было распихано по целлофановым пакетам, аккуратно сложенным в углу комнаты. Я была поражена красотой и изяществом Шарифы. Ей исполнилось тридцать восемь лет. Мать четверых детей, она потеряла одного из них еще до цунами; оставшиеся трое погибли в цунами, как и ее муж. Среди ее родственников было всего сорок восемь человек, после трагедии выжили лишь брат, кузен и она сама. Во время цунами Шарифа находилась в мечети с тремя дочерьми тринадцати, девятнадцати и двадцати трех лет. Женщину смыло волной, а затем кто-то затащил ее на крышу.
        До катастрофы Шарифа в течение двадцати трех лет вручную занималась изготовлением рыболовных грузил. Она плавила олово с пальмовым маслом и варила эту смесь на газовой горелке в кастрюле с керосином. До цунами в соседней деревне у нее была мастерская, где работали двадцать человек – среди них были домохозяйки, студенты и сироты. Ни один из них не выжил, от ее дома и мастерской остались лишь щепки.
        Через ФВА Шарифа получила триста долларов по программе микроэкономической помощи и купила на них плиту, молотки, кастрюли, олово и прочие материалы, необходимые для того, чтобы делать грузила. Она начала в одиночку, продавая свои изделия в одном из крупных поселений, но через несколько месяцев производство выросло, и у нее стали трудиться тринадцать женщин. Все они являлись домохозяйками, у которых без этой работы не появилось бы средств к существованию. Бизнес процветал, но дома у Шарифы по-прежнему не было – впрочем, как и у всех остальных местных жителей.
        Однажды, глядя на горы, окружающие затопленную низину, и на серые волны, бесшумно накатывающие с моря, она сказала:
        – Мы вспоминаем, плачем, а иногда и смеемся…
        И я подумала: какой же силой нужно обладать, чтобы не потерять желания жить! Как эта сила умножается в лице тысяч людей, чей мир смыло волной! Эти люди улыбаются, с добротой относятся друг к другу и черпают силы в общении с Богом, который, как они верят, и навлек на них эту природную стихию.
        Эти люди продолжали жить.
        ПРОДОЛЖАЯ РАБОТАТЬ…
        В последней комнате в том же бараке жил Мухаммед Яни, здоровяк лет тридцати пяти. Мы побывали на строительной площадке его нового предприятия по засолке рыбы. Соленая рыба – одно из любимых блюд индонезийцев. До цунами в производстве Мухаммеда были заняты четырнадцать человек, каждые две недели они производили до восьмисот килограммов соленой рыбы.
        Мухаммед был холост и раньше жил с родителями, у него было семь братьев и сестер. После цунами их осталось четверо. Родители пропали без вести, как и десять из четырнадцати работников фабрики.
        После цунами Мухаммеду выдавали двадцать килограммов риса в месяц от фонда World Vision, который, в свою очередь, получал его от социального департамента для распространения среди пострадавших. Рис прислали и из Японии – распространителем выступал индонезийский филиал Красного Креста. Правительство Индонезии выделило жертвам цунами гроши – по девять долларов каждому человеку.
        Когда запасы кончились, Мухаммед решил не просить никого о помощи и не рассчитывать на пожертвования благотворительных фондов. Он руководствовался следующим принципом: если кто-нибудь предложит помощь, не откажусь, но ходить с протянутой рукой не буду. Большинство его знакомых думали так же.
        Мухаммед Яни устроился водителем в Корпус милосердия и случайно встретился с бывшим клиентом, который сказал ему: «Я рад, что ты выжил». Он хотел, чтобы Мухаммед снова занялся засолкой рыбы. Однако рыбный запах был слишком сильным и беспокоил соседей по бараку. Получив пятьсот долларов от ФВА, Мухаммед нашел место для хранения рыбы и начал заново создавать производство.
        Мухаммед объяснил мне процесс засолки рыбы:
        – Прежде всего нужно промыть рыбу в соленой воде. Пресная вода портит ее внешний вид. Затем необходимо удалить из продукта до восьмидесяти процентов воды – для этого рыбу кладут в большую коробку, в днище которой проделаны отверстия. Потом каждый кусок подвешивают сушиться на свежем воздухе на двадцать четыре часа, упаковывают в алюминиевую фольгу и заворачивают в бумагу.
        Когда я познакомилась с Мухаммедом, у него работали шесть человек, и он планировал обучать новых людей – выживших жителей своей деревни.
        – Я хочу поэкспериментировать с созданием новых продуктов и расширить производство, чтобы продавать рыбу и за пределами Банда-Ачех. – Он также сказал: – Я скептически отношусь к обещаниям. Мы все время слышим обещания, но люди по-прежнему живут в ужасных условиях. Им нужна крыша над головой, а не слова. Я хочу доказать, что жизнь можно начать сначала. Непоколебимая вера в Бога и Божью волю – вот что дает силы ачех. Мы не нуждаемся в психологической поддержке, потому что не переживаем стресс. Бог решает, кому уйти, а кому остаться, и мы должны принять его волю.
        Азвар отвел меня на встречу с еще одним выжившим после цунами, его звали Алфи. На деньги ФВА он организовал универсальную автомастерскую и нанял нескольких рабочих, которые занимались механикой, мыли машины и меняли обивку. Как многие другие выжившие, Алфи и его родные разместились в переполненном доме вместе с несколькими другими семьями. Его доход был скромным, но он говорил, что ему больше по душе помогать людям, чем быть тем, кому помогают. Алфи оказывал помощь осиротевшим подросткам, обучал их ремеслу, кормил и был их наставником. Он также предложил ввести образовательную программу по обучению сирот механике.
        Когда речь зашла о Рамадане, Алфи погрустнел. Месячный пост заканчивается веселым праздником Ид аль-фитр, во время которого члены семей объединяются, чтобы простить друг другу прошлые обиды. Если кто-нибудь из родственников умер в течение прошедшего года, то все приходят на его могилу.
        – В этом году родственников почти не осталось, и нет могил, которые можно было бы навестить, – сказал Алфи. – Наши любимые пропали без вести или похоронены в общей яме. Праздник, который раньше был веселым, вызывает в нас, выживших после цунами, тревогу и печаль.

    ЕЩЕ ОДНА ПРОБЛЕМА

        Я решила поговорить с сотрудниками Института Ачех. Институт располагался в традиционном старинном здании, обильно украшенном резьбой по дереву. Его основали участники первого ачехского студенческого движения, которым нужна была площадка для обсуждения важных вопросов. Военные действия прекратились всего месяц назад, и в Институте Ачех закипела жизнь. Журналисты, исследователи и прочие заинтересованные личности приходили в институт, чтобы узнать мнение участников студенческого движения о местных проблемах.
        На круглом столе я встретилась с представителями института и, в частности, с человеком по имени Агузванди. Последние пять лет он провел в Лондоне.
        – Многие активисты живут за границей, так как высказывать свое мнение на родине опасно, – сказал он.
        Когда я спросила Агузванди о шариате, он ответил:
        – Меня ужасает, что закон предписывает женщинам покрывать голову – ведь в исламе это добровольный выбор. В последнее время положение женщины существенно ухудшилось. В Ачех всегда были сильные, отважные женщины, которые были и лидерами, и воинами. Женщины принимают и даже приветствуют недавние тенденции, потому что люди очень любят ислам. Но для меня шариат – политизированная разновидность эскапизма. Все, что символизирует ислам, принимается без всяких сомнений.
        Агузванди задавался вопросом, почему посты и строгое следование мусульманским ритуалам не решили проблему коррупции. Люди, снимающие сливки, тоже ходят в мечети, молятся и исполняют все религиозные обряды, но от них ускользает суть религии…
        Во время беседы в комнату вошла растрепанная финка, которая с ходу принялась забрасывать мужчин вопросами. Военные только что расстреляли на месте бывшего члена ГАМ, который ехал, предположительно, на украденной машине. Перемирие было очень зыбким, но все желали, чтобы оно не нарушилось. До цунами после шести вечера наступал комендантский час, были запрещены собрания с участием более пяти человек. Ачех боялись, что стрельба нарушит мир и в регионе снова начнется война.
        Сепаратистские настроения во многом объяснялись тем, что Ачех был единственным регионом Индонезии, так и не завоеванным голландскими колонизаторами. Народу ачех всегда был свойственен дух независимости, и люди не могли мириться с тем, что природные ресурсы их края, прежде всего нефтяные месторождения, нещадно эксплуатируются индонезийскими властями. Вырученные деньги почти не поступали в Банда-Ачех, а что касается инфраструктуры и развития, на этот регион всегда обращали внимание в последнюю очередь. Выходит, что колонизатором Ачех стала сама Индонезия.
        В Институте Ачех за круглым столом прозвучало мнение, что «религия используется как способ утихомирить ачех и внушить им, будто государство идет на уступки. Шариат создает иллюзию самоуправления. Однако на деле это не более чем дымовая завеса, отгораживающая людей от реальных проблем. К тому же в результате нарушаются права женщин».

    ТАЛАНТЛИВЫЙ УЧИТЕЛЬ

        Как-то вечером все мои знакомые из ФВА расселись по машинам и мотоциклам, кто куда, и отправились ужинать после дневного поста. Я не спрашивала, куда мы едем, потому что мы не ели весь день, – для меня было важно лишь то, что нас ждет еда!
        Я и еще один здоровяк, которого я прежде никогда не видела, ехали в джипе, принадлежавшем австралийской благотворительной организации. Здоровяк вел как ненормальный, и мне оставалось только надеяться, что нам удастся добраться до места назначения живыми.
        Наконец мы вошли в дом, где в одной комнате на полу сидели мужчины, а в другой у накрытого стола хлопотали две женщины из Австралии. Нам подали несколько видов сладких напитков, в одном из бокалов плавали кусочки авокадо.
        Это была штаб-квартира австралийского благотворительного фонда, где Азвар и Ваян работали помимо ФВА. В фонде они не получали зарплату, а надо же им было на что-то жить. Они координировали работу более ста топографов, которые составляли новую карту местности, определяя, какие участки земли находятся в собственности у тех или иных людей, и старались распределять оставшиеся участки на новой топографической карте как можно более справедливо. До завершения этой разметки нельзя было начинать строительство.
        В штаб-квартире я разговаривала с женщинами, сотрудницами фонда из Австралии. Большинство ребят из ФВА присоединились к мужчинам в соседней комнате, где духовный лидер без перерыва читал Коран в течение двух часов.
        В десять вечера у меня было назначено интервью с Рафли, и я начала волноваться, что не успею. Было уже девять, а конца молитве не предвиделось.
        Мои туфли стояли у двери, потому что при входе все сняли обувь. Пробраться туда тихо я никак не могла – пришлось бы прервать религиозную службу. К счастью, Азвар провел меня через задний двор. Босиком, на цыпочках, ступая по грязи под дождем, мы обогнули дом и подошли к входной двери.
        С того самого концерта в мой первый приезд в Банда-Ачех мне хотелось познакомиться с Рафли поближе. В Ачех он считался суперзвездой, но я не могу сравнить его ни с кем из западных певцов. В отличие от Тома Джонса или Элвиса, он не был сердцеедом, заставляющим женщин визжать от восторга своими романтичными песнями и чувственными движениями. Его харизма была совсем другого рода. Хотя его музыка была современной, энергичной и в ней присутствовал драйв, она в то же время обладала глубиной. Песни Рафли были неразрывно связаны с фольклорной традицией.
        После концерта Рафли и его менеджер пообещали, что, если я вернусь в Банда-Ачех, они ответят на мои вопросы. Поскольку ни один из них не говорил по-английски, я взяла с собой Ваяна и Мусафира в качестве переводчиков и пригласила Питера, чтобы тот отвлекся от своей серьезной научной работы.
        Я думала, что Рафли живет в одном из ачехских шикарных особняков, однако мы остановились у довольно скромного дома в конце темной улицы. Он вышел к нам в зимнем свитере и клетчатом саронге. Несмотря на многослойное одеяние, он не вспотел. Я подумала: зачем вообще людям в Банда-Ачех свитера?
        Гостиная Рафли была обставлена в типичном для Египта и ближневосточных стран стиле – мебель отсутствовала. Мы сидели на большом ковре, пили чай с ломтиками папайи, а Рафли наигрывал на гитаре. Часами мы говорили о музыке и смысле его песен.
        – Каждый волен интерпретировать их по-своему, но в них всегда есть что-то определенное, что я хочу донести до слушателей… даже несколько смыслов, раскрывающихся в зависимости от уровня восприятия.
        Рафли показал мне фото своей жены. Она была сильно закутана, поэтому, когда Мусафир упомянул, что я танцовщица, я сделала вид, будто не услышала этого. Однако Рафли попросил меня станцевать под одну из его песен, и я встревожилась: придумывать движения, в которых не должно быть ни намека на сексуальность, было интересно, но страшновато. Я смущалась, танцуя перед ребятами из ФВА, которые знали меня только как добровольца фонда. Рафли предложил мне станцевать на его концерте, но с условием, что дизайн костюма придумает он сам – все должно отвечать требованиям ислама. Он также сказал, что хочет основать художественную школу и заново отстроить свою студию звукозаписи, уничтоженную цунами. Несмотря на его «звездность», днем он работал обычным школьным учителем.

    ВЫЙТИ ЗА ТУРИС

        В мой последний вечер в Индонезии мы с Каде встретились в центре города и пошли ужинать. Когда разговор зашел о мужчинах, она заявила:
        – Я хочу выйти за турис.
        Всех иностранцев называют турис – туристами, даже работников благотворительных организаций, журналистов и так далее.
        – А он обязательно должен быть мусульманином? – поинтересовалась я.
        – Конечно, – ответила она. – По-другому и быть не может.
        Я заметила, что в городе немало турок, сотрудников турецких фондов помощи, а также арабов.
        – Нет, – покачала головой Каде. – Мой жених должен быть из Америки или Европы.
        На ужин я также пригласила Майю, серьезную девушку консервативных взглядов, с которой познакомилась в одном из благотворительных фондов. Она присоединилась к нам, как раз когда мы приехали в открытое кафе, где только что кончилась еда – люди набежали после дневного поста и все смели. Остались только яйца.
        Мы втроем залезли на бечак и поехали по городу искать еду. Мы с Майей расположились на сиденье, а Каде примостилась на раме. Опасно, но весело. Мы позвонили Питеру и договорились встретиться в «Банда Сифуд» – самом шикарном ресторане города. Считалось, что там все невероятно дорого – блюдо из краба, которое могло заменить целый ужин, стоило целых пять долларов. В «Банда Сифуд» часто бывали иностранцы, а Каде и Майя оказались там впервые.
        Питер пользовался большим успехом у девушек. Он был евреем, но хранил это в тайне во время своего пребывания в Банда-Ачех.
        Чуть раньше Майя призналась мне, что ее начальник жалуется, будто она сторонится всех и ни с кем не общается. Возможно, теперь в обществе Питера она решила наверстать упущенное. Девушка была очаровательна.
        Каде надула губы:
        – Я не нравлюсь Питеру, я не симпатичная.
        Это продолжалось до тех пор, пока я не отвела ее в сторону и не приказала ей прекратить. Мы с ней много разговаривали о ее негативном восприятии себя – по нашим меркам она была очень симпатичной девушкой. Однако Каде называла себя глупой и твердила, что не нравится никому. Я упомянула о позитивном образе мышления, о том, как мысли способны влиять на происходящее, и в конце добавила:
        – Посмотри-ка на Майю – она так уверена в себе!
        Мы вернулись к столу. Каде сидела и наблюдала, как кокетничают Майя и Питер, потом вдруг вмешалась в их разговор:
        – Питер, дай мне свой телефон.
        Ее слова удивили и рассмешили Питера, но он сделал так, как она сказала, и после этого они не переставая разговаривали минут двадцать.
    * * *
        Близилось к концу мое первое сорокадневное путешествие в исламский мир. В религиозном регионе, пережившем природную катастрофу, продолжался Рамадан. Год назад я вряд ли могла представить, что окажусь здесь. И все же я полюбила Банда-Ачех. Все здесь стало привычным для меня, и я чувствовала себя уютно. Выуживая крабовое мясо из клешней, мы провели последний вечер, прощаясь, как друзья в любом другом уголке планеты. Я чувствовала себя почти как дома.

    ОАЗИС СИВА, ЕГИПЕТ

    ПЕЧАЛЬНЫЙ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

        – Год плохо начался, – сокрушался Мо. – В соседнем оазисе мужчину ударило молнией, а за день до этого полицейский пустил себе пулю в голову. Еще раньше трое подростков убили человека. Ему было сорок семь, он был женат и завел себе молодого любовника. Покупал ему наркотики, спиртное – любые удовольствия, которые тот хотел, – в обмен на секс. Потом он заставил мальчишку подписать бумагу, где говорилось, что тот должен ему несколько тысяч египетских фунтов. В отместку парень с друзьями составили свой документ, в котором утверждалось, что мужчина должен мальчишке столько же за оказанные услуги. Они решили его «проучить», ударили палкой по голове и оттащили на порог его дома. К утру он скончался. Мальчишки не знали, что он умер, и, когда их допросили в полицейском участке, признались во всем.
        В Сиве гомосексуализм имеет давнюю историю. По мнению антропологов, гомосексуальные браки, узаконенные в оазисе Сива до запрета, наложенного королем Фуадом в 1928 году (но втайне продолжавшие существовать до 1950-х), принимались обществом, так как это обеспечивало защиту женщин и изоляцию молодежи. Общение с женщинами в Сиве является строгим табу до вступления в брак, поэтому так уж сложилось исторически, что мужчины удовлетворяли свои сексуальные потребности друг с помощью друга, «переключаясь» на женщин после свадьбы. В давние времена рабочие (или заггалах, что значило «таскающие палку») обрабатывали поля и собирали финики. С ними расплачивались пищей, и до сорока лет им не разрешалось жениться, да часто и денег не было, чтобы содержать семью, оттого и распространились однополые браки.
        Рабочие селились за пределами Шали, пятиэтажной крепости, где жило большинство людей. Они пили финиковое вино и веселились до утра. В наше время алкоголь на территории оазиса запрещен, но его легко можно купить нелегально – во многих домах варят самогон из фиников.
        В устах жителя Сивы история с убийством имела особую окраску:
        – Убитый был с Востока, а нападавшие – с Запада. Вековая вражда двух сторон вспыхнула снова. Прежде они воевали друг с другом и, по словам одного из торговцев, «держали палки наготове».
        Одна девушка потом объяснила:
        – В стародавние времена люди делились на тех, кто с Востока, и тех, кто с Запада. Они бросали друг в друга камнями, и вскоре их осталось совсем мало.
        Хотя между двумя группами до сих пор сохраняются напряженные отношения, люди с Востока и с Запада не воевали уже много поколений. Дело об убийстве передали в совет старейшин племени, чтобы те нашли мудрое решение.

    КАК Я ОТКРЫЛА ОАЗИС

        Более тридцати лет назад специалиста по изучению пустынь Рауфа Ахмеда Али послали в Сиву по заданию нефтяного министерства. Он должен был сообщить народу Сивы, что государство планирует проложить через оазис асфальтовую дорогу, которая соединит его с другими египетскими городами. Рассказывают, что в ответ старейшины назвали ее «черной дорогой». Рауф на это ответил:
        – Да, она будет черного цвета.
        Вот что сказали старейшины:
        – Мы имели в виду не сам цвет, а его символическое значение. Мы консервативное, религиозное сообщество, которое опирается на мирные традиции. Мы редко болеем, не знаем, что такое преступность, и наша молодежь до сих пор уважает старших. Мы назвали эту дорогу черной, потому что она принесет с собой мировоззрение, противоречащее нашим ценностям и традициям.
        Сива – самый западный оазис в Египте и название крупнейшего из четырех городов, расположенных на территории этого оазиса. Сива находится в пустыне на западе Египта, в шестидесяти пяти километрах к востоку от ливийской границы. До недавнего времени въезд на территорию оазиса без специального разрешения был запрещен.
        Каирскому правительству понадобилось более тысячи лет, чтобы взять под контроль это место. Сиванцы, единственное исконно египетское берберское племя, сохранили свою независимость и после падения храма оракула Амона, славившегося на всю античную империю.
        В середине 1800 годов был составлен Сиванский манускрипт, в котором была запечатлена история оазиса. Манускрипт содержал информацию, почерпнутую из арабских хроник и легенд, передававшихся в сиванских семьях из поколения в поколение. До 1960-х годов документ хранился у одной из семей, однако теперь никто не знает, сохранился ли он.
        До приезда в Индонезию я ничего не знала о стране, в которую направлялась, но с Сивой дело обстояло иначе. Это была моя третья поездка в оазис, и мне удалось завести здесь хорошие знакомства.
        В июле 2004 года мы с моей подругой Александрой сели на автобус из Каира в Сиву и десять часов промучились от скуки. Голая пустыня за окном не вызывала восторга. Люди думают, что это очень романтично – пересечь Сахару. Ничего подобного! Пустыня за окном была абсолютно ровной, разве что изредка попадался камень, но мы не увидели ни одного верблюда, ни одной дюны. Ни палаток, ни бедуинов, ни даже кустов. Это и в самом деле была «ничья» земля, лишенная каких-либо форм жизни. Мы переглянулись и сказали одновременно: «Надеюсь, в Сиве будет лучше!»
        На въезде в оазис мы с облегчением заметили перемену в монотонном пейзаже.
        Наш автобус грохотал на дороге, ведущей в город, а по сторонам вырастали пыльные финиковые пальмы и глинобитные хижины. На площади к нам подошел мальчик лет пятнадцати, которого звали Ахмед.
        – Куда вы идете? – спросил он.
        Ахмед предложил подвезти нас на телеге, запряженной осликом. Мы переглянулись, запрыгнули в тележку, объехали город и выбрали гостиницу.
        – Хотите познакомиться с моим дядюшкой Мо? – спросил нас мальчик.
        – Конечно, почему бы и нет? – согласились мы и поехали в «Домик Мо» – сувенирную лавку с большим ассортиментом местных ремесленных товаров, от простых корзин до свадебных покрывал с роскошной вышивкой.
        Мо, самый высокий мужчина в Сиве, спросил, не хотим ли мы отправиться на сафари по пустыне. Он показался нам довольно милым, но следовало ли двум одиноким женщинам соглашаться ехать с незнакомцем? К счастью, в лавку как раз зашел единственный, кроме нас, турист, находящийся в то время в Сиве, – датчанин с копной кипенно-белых волос. Мы упросили его поехать с нами.
        Сафари впечатлило: мы искупались в горячих минеральных источниках и съездили к озеру, настолько соленому, что дно его было похоже на ледяную глыбу. На поверхности воды плавали комочки соли, напоминающие снежки. Мы полюбовались солнцем, опускающимся за соляные дюны, прямо как в кино, а потом поехали к какой-то луже, которую наш проводник назвал «ванной с натуральной грязью». Позднее я узнала, что это был ил из крестьянского ирригационного бассейна. Вот такие в оазисе спа-процедуры!
        Как бы то ни было, магическая атмосфера Сивы сильно подействовала на нас, и следующим летом я вернулась сюда с группой исполнительниц танцев живота. Мы наняли Мо в качестве проводника. А в январе 2006 года я снова отправилась в оазис, чтобы изучить его жизнь глубже.
        ХОРОШИЙ МАШИНА… ХОРОШИЙ ВОДИТЕЛЬ!
        В этой части Сахары очень холодные зимы. Каирский автобус высадил меня в Мерса-Матрухе под проливным дождем, с двумя тяжеленными чемоданами. В том, что поменьше, были два моих самых ценных сокровища: видеокамера, за которую я все еще не выплатила кредит (с ее помощью я рассчитывала продолжить съемки своего фильма), и новый миниатюрный ноутбук «Сони» из Гонконга – на нем я писала эту книгу.
        Позвонил Мо. Он слышал, что в Мерса-Матрухе ливень и обещал прислать за мной своего друга.
        Когда я вышла из автобуса, раздался молодой голос:
        – Тамалин!
        Хамид, невысокий парень лет двадцати пяти, забросил мои сумки в белую машину и помог перелезть через небольшой забор, чтобы я могла воспользоваться туалетом за автостанцией, не ступая по многочисленным глубоким и грязным лужам. Затем он спросил, обедала ли я. Хамид и Фавзи, наш водитель с каменным лицом, отвели меня в пустой рыбный ресторан под названием «Самак» («Рыба»).
        Я вышла из машины и увидела, что на улице под дождем на угольном гриле жарится большая рыбина в соли. Вдруг откуда ни возьмись выскочил какой-то здоровяк, сел в машину и уехал с моими новыми друзьями и всеми моими вещами. Мерса-Матрух – бедуинское поселение, и я читала, что у бедуинов особые традиции гостеприимства, тем не менее я испугалась, что мои сопровождающие не вернутся. Однако они вскоре появились снова, и здоровяк бедуин уселся рядом со мной. Он то и дело повторял:
        – Хороший машина… хороший водитель!
        Рыба оказалась вкусной, с секретиком внутри: то, что я поначалу приняла за потроха, было острым перцем.
        Как только мы опять выехали на дорогу (за рулем снова был Фавзи), показания спидометра подскочили до ста сорока километров в час, но я каким-то образом задремала.
        Небо прояснилось. Время от времени я открывала глаза и наблюдала, как розовая пустыня окрашивается в золотой и белый цвета, но я была слишком уставшей, чтобы следить, в каком порядке краски сменяли друг друга. На подступах к Сиве местность всегда была прекрасной и всегда разной. Финиковые пальмы увенчивались короткопалыми ветками, растопыренными, словно огромные непокорные шевелюры.
        Мо ждал нас в своей лавке. Я начала понимать, что жизнь мужчины в Сиве подразумевает сплошное сидение без дела, чаевничанье и разговоры. День мужчин и женщин проходит совершенно обособленно, однако, будучи иностранкой, я являлась «третьим полом» (это выражение придумали мы с Александрой) – женщиной, которая ведет образ жизни мужчины, в компании пользуется всеобщим уважением, но на улице становится невидимкой для окружающих, ее как будто не существует. Представительнице «третьего пола» гораздо легче проникнуть в круг местных мужчин, и лишь через них она может прикоснуться к жизни других женщин. Жительницы Сивы почти не говорят по-английски, поэтому, даже когда мне удавалось попасть в их компанию, приходилось или общаться через мужчин-переводчиков, или говорить только на простые темы, например «Сколько вам лет?», «Вы замужем, обручены?». В отдельных случаях мы не разговаривали совсем, а только исполняли танец живота.

    Я СНОВА ЗДЕСЬ

        Шали, руины пятиэтажной крепости из глины и соли в центре города, были пристанищем для большинства жителей Сивы в начале XIII века. В 1926 году, когда дождь шел три дня подряд, крепость разрушилась, и жить в ней стало невозможно. С тех пор люди начали строить дома на соседних территориях. В последние годы пустынные районы на западе открыли для посещения, туризм и строительство начали развиваться головокружительными темпами. Бизнесмены из Каира, Александрии и различных европейских регионов обратили свое внимание на оазис, расценив его как потенциальное «горячее» туристическое направление. Крепость Шали, годами лежавшая в руинах, теперь рассматривалась как «достопримечательность» и ценилась за красоту. Установили прожекторы, чтобы она таинственно сияла, нависая над недавно отреставрированной городской площадью.
        Из-за строительного транспорта на улицах появились пробки. Традиционные тележки, запряженные мулами, огибали грузовики, на обочинах стояли джипы, и их владельцы предлагали экскурсии по пустыне.
        Поскольку я была в Сиве уже в третий раз, я испытала чувство, как при возвращении домой. Снова я пила финиковые молочные коктейли в «Шали Лодж» (самом шикарном отеле города), каталась на тележке с осликом, принадлежащей Ахмеду, а на закате взбиралась на крепость, чтобы послушать призыв к молитве, доносящийся из мечети.
        За первым призывом следовал второй, и вскоре они сливались в хор. В Шали до сих пор сохранилась старая мечеть – слегка накренившаяся примитивная глиняная башня, рядом с которой трещал мегафон, водруженный на верхушку лысой пальмы.

    ОБИТАТЕЛИ СИВЫ

        Я отправилась кататься на велосипеде по улочкам Сивы, и меня охватило чувство свободы. Множество детей, мальчишек и девчонок, окрикивали меня:
        – Как вас зовут?
        Я отвечала по-арабски:
        – Исме Даллал.
        А они снова бежали за мной:
        – Как вас зовут?
        Я всех их спросила:
        – Исмик эх? – «Как тебя зовут?»
        В ответ я услышала столько выкриков – «Амель!», «Фатма!», «София!», «Нур!», «Ахмед!» «Мухаммад!», – что было невозможно запомнить, кто есть кто. Вдруг что-то толкнуло меня сзади, и я потеряла равновесие. Оказалось, за мной бежал крупный умственно отсталый мальчик и изо всех сил толкал велосипед. Дети сразу же набросились на него, и он прекратил делать это.
        Тут ко мне подскочила маленькая девочка с каштановыми косичками и спросила:
        – Америка?
        – Аива – «Да», – ответила я.
        С убежденностью эксперта она заявила:
        – Америка хорошо, Буш плохо.
        – Америка хорошо, Буш плохо, – эхом отозвались другие дети.
        Я крутила педали своего взятого напрокат расшатанного розового велосипеда, колеся сквозь пальмовые заросли к храму оракула Амона, развалины которого были гораздо старше Шали. Охранник показал мне то, что осталось от постепенно разрушающегося храма, провел меня по лабиринту коридоров, поднимающихся на высоту нескольких лестничных пролетов. В развалинах находились два древнеегипетских зала, где жрецы Александра Великого узнавали волю богов и передавали ее людям.
        Фараоны двадцать восьмой династии были обязаны являться в Сиву и получать одобрение жрецов, которые нарекали фараонов сыновьями Амона Ра, верховного бога. Впоследствии их изображали с бараньими рогами на голове – символом Амона.
        Александр хотел узаконить завоевание Египта, объявив, что обладает божественной силой. В легенде говорится, что по пути в Сиву у его людей кончились запасы воды, но их спасла внезапно разразившаяся гроза, а потом, когда легионы Александра заблудились в пустыне и уже потеряли всякую надежду, два ворона вывели их к Сиве. Александр потребовал встречи с оракулом наедине, и с тех пор на монетах его изображали с бараньими рогами. Он поклялся, что будет погребен в Сиве, но скончался в Вавилоне, а похоронили его в Александрии. И вот однажды тело исчезло. Многие верят, что Александр погребен в оазисе, где он нашел свое место.
        На выходе из храма меня окружили дети, требуя бакшиш («деньги»). Две маленькие девочки увязались за мной, повторяя: «Хенна?». Я кивнула, надеясь, что они пригласят меня к себе домой. Однако меня усадили тут же на ступеньку, разгладили на руке кусок винила с вырезанными цветами и нанесли поверх трафарета темно-зеленую пасту с водой. Пока я сидела, подбежали еще восемь детей. Кого здесь только не было: от двухлеток до девочек лет восьми – десяти в платьицах с оборочками, блестками и бусинами. Дети окунали зубочистки в зеленую пасту и рисовали узоры на моем запястье.
        Когда я ехала на велосипеде по деревне Агурми на обратном пути в город, дети бежали за мной и во всю глотку кричали: «Как вас зовут?», Бакшиш! «Ручка!». Меня остановила красивая молодая женщина с темно-коричневой кожей. Она жестами изобразила, что шьет, и пригласила меня к себе. Я подумала: она хочет или продать мне свое шитье, или показать, как шьют местные женщины.
        За деревянными воротами стоял дом из глиняных кирпичей, во двор этого дома высыпали несколько женщин, которые принесли большой мешок с сиванскими свадебными шалями, корзинами и прочими изделиями из ткани.
        Я объяснила: Мафиш мазари («Нет денег»), а они ответили: Мишмушкалла. Букра («Без проблем. Завтра»). Женщины и дети окружили меня и начали дергать за цепочку моего сотового телефона, унизанную бусинками, а потом стали смеяться над картинкой на экране мобильного. Кто-то из них поменял ее на розового мультяшного львенка с сердечками.
    * * *
        Коренные жители Сивы – берберы, и арабский не является их родным языком. Они жили в Северной Африке до прихода арабов, их культура существовала задолго до появления ислама. Они говорят на сиванском – этот язык можно услышать только в оазисе, но родственные ему языки распространены по всей Северной Африке, от Ливии до Алжира и Марокко. В современном сиванском языке очень много арабских слов, а чистый сиванский помнят лишь те, кому больше пятидесяти. Кое-кто в Сиве знает и английский.
        До приезда в Египет я слушала в машине диски для изучения арабского, и это помогло мне освоить базовый уровень достаточно хорошо. А если его не хватало, всегда оставался язык жестов.
        В Сиве живет одиннадцать племен, восточных и западных. У каждого племени свой шейх – глава или старейшина (этим словом также называют религиозных лидеров). Шейхи улаживают земельные споры, юридические и прочие вопросы, основываясь на законе Сивы и Коране. Среди наказаний здесь распространены побои, пожертвование денег нищим, штрафы или изгнание из племени.
        У некоторых сиванцев очень темная кожа, точь-в-точь как у африканцев. При этом здесь есть люди с голубыми и зелеными глазами, а также со светлыми, всегда сильно вьющимися волосами.
        С раннего детства и до дня своей свадьбы девочки носят длинные платья из плотной ткани с рюшами на рукавах и ниже талии. В этих платьях они ходят по пыльным переулкам своего района, сверкая блестками на солнце. Многим приходится спрашивать разрешения, чтобы отлучиться из дому; перед выходом они заворачиваются в тарфотет – синюю клетчатую ткань, изготовленную в деревне Кердаса недалеко от пирамид. Это что-то вроде большой простыни, покрывающей человека от головы до пят.
        Лицо и глаза девочки прячут за черными шарфами. Единственный участок обнаженного тела, который можно увидеть, – запыленные стопы в сандалиях.
        Дома женщины переодеваются в свободные туники, сшитые вручную, часто из ткани в широкую полоску. В комнате, где нет мужчин, черную ткань отворачивают с лица или просто снимают тарфотет.
        Девушки бывают и стройными, и полноватыми, но после вступления в брак, который, как правило, заключается между пятнадцатью и восемнадцатью годами, рождаются дети, и женщины превращаются в дородных дам.
        Мужчины носят длинные платья-рубашки с широкими брюками из той же ткани, что и женские туники. Брюки зауживаются книзу и затягиваются шнурком. Мужские наряды бывают белого, голубого или оливково-зеленого цвета; мне приходилось видеть даже сиреневые и мятно-зеленые. По традиции голову оборачивают тюрбаном, а когда холодно, сверху надевают обычное «европейское» пальто.
        Кроме берберов, в Сиве в течение вот уже нескольких веков живут бедуины. Давным-давно племена бедуинов-кочевников мигрировали из Ливии и обратно, нередко при этом они вторгались в Сиву и в сезон урожая лакомились финиками и оливками. В конце концов бедуины осели в этом регионе и теперь мирно живут бок о бок с сиванцами в деревнях за городской чертой.
        Бедуинские женщины ходят в черном и обладают большей свободой, чем жительницы Сивы. Большинство водителей, организующих туристические сафари по пустыне на джипах, – бедуины.
        В оазисе мне приходилось встречать египтян из Александрии и Каира: государственных служащих, банкиров, военных, полицейских, которых все боялись (после печально известных случаев избиения местного населения). Жили здесь и бедняки из дельты Нила, приехавшие несколько поколений назад в качестве наемных рабочих; они составляли самую малоимущую социальную группу. Примечательно, что все эти люди, казалось, совершенно не интересовались местной культурой.
        Египтяне, как правило, из больших городов, Каира и Александрии, приезжают в Сиву, чтобы строить отели для людей, занимающихся экотуризмом. При этом они обычно не имеют особых познаний в области экологии, а также предпринимательского чутья и международных контактов.
        Исключение – доктор Мунир Неаматалла; который, собственно, и положил начало буму экотуризма. Мунир – специалист по охране окружающей среды, он старается вести строительство с минимальным ущербом для природы и использовать только натуральные материалы. Доктор выращивает органические продукты и нанимает знаменитых шеф-поваров, привлекая этим обеспеченных клиентов, которые прилетают к нему на частных самолетах.
        Когда мы с Александрой и моей танцевальной группой приехали в Сиву, кто-то из знакомых представил нас доктору. Нам очень повезло: Мунир предложил остановиться в его шикарном отеле «Адрере Амеллал». Обычно номер там стоит от трехсот до четырехсот долларов; в отеле останавливаются иностранные фотографы, модели, приезжающие на фотосъемки, и другие знаменитости.
        Местные предприниматели поспешили открыть такие же отели, однако их гостиницы стоят пустыми или недостроенными в ожидании туристического наплыва, когда поблизости откроется аэропорт и денежные кошельки двинутся в Сиву.
        Сувенирные лавки вроде «Домика Мо» работают по совместительству как турагентства. В них можно взять напрокат любой транспорт – от расшатанной колымаги до надежного джипа.
        С развитием туриндустрии лицо Сивы меняется на глазах. Идут переговоры о строительстве аэропорта, правительство планирует провести дорогу из Каира до Сивы через оазис Бахария. Если это произойдет, путь из Каира будет занимать меньше времени и станет намного приятнее. Кроме того, в Сиве обитает небольшое сообщество экспатриантов из Европы – таких любопытных персонажей вы не встретите больше нигде в мире.

    БЕСЕДА С ДИРЕКТОРОМ ШКОЛЫ

        Самым разговорчивым моим знакомым из Сивы оказался директор школы – Абдулла Бахчи. Ему принадлежал первый в оазисе сувенирный магазин, где продавались изделия местных ремесленников. Абдулла был одним из немногих жителей Сивы, кому довелось побывать за пределами Египта. Некоторые совершают паломничество в Мекку или ездят в соседнюю Ливию, однако Абдулле удалось дважды посетить США. В 1999 году ему вручили награду в рамках программы по развитию ООН – такую награду ежегодно получают шесть человек. Церемония проходила в День борьбы с нищетой. Вторая поездка, в 2001 году, состоялась благодаря программе по международному обмену.
        Абдулла также побывал во Франции, Швейцарии, Италии и Англии. Мужчина чуть старше пятидесяти, в тюрбане и с чуть поседевшей бородой, он рассказывал о своих путешествиях на безупречном английском.
        Я спросила, ездила ли куда-нибудь его жена, и он ответил:
        – Пока нет, но я обязательно возьму ее с собой в Мекку.
        Я поинтересовалась, что вдохновило его открыть магазин.
        – В январе 1988 года туристов становилось все больше, и им хотелось купить что-нибудь на память. Мне невыносимо было видеть, как одна замужняя женщина, нарушив традиции, вышла на порог и позвала туристов в свой дом, чтобы те купили вышивку. – Она «нарушила традиции», потому что женщины здесь живут в полной изоляции. – Тогда я решил открыть магазин, чтобы женщины могли зарабатывать, не теряя достоинства.
        Он показал мне большую книгу, в которой велся учет всех представленных в магазине товаров.
        – Рукодельницы сами назначают цену, а я добавляю десять процентов комиссионных.
        Любопытно, но его уверенность, что женщины должны сидеть дома, вдали от мужских глаз, прозвучала деликатно и корректно, словно из уст ведущего радионовостей.
        – Теперь много похожих магазинов, – продолжал он. – Некоторые из них принадлежат чужакам из других регионов Египта. Прежде все изделия делали для личного использования, теперь же большинство товаров изготавливается специально для туристов.
        Конец ознакомительного фрагмента.

    Сноски

    Примечания

    1
        Банда-Ачех – столица и самый крупный город провинции Ачех в Индонезии, на северном побережье острова Суматра. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иначе.
    2
        Современный индонезийский язык сформировался в результате синтеза низкого и так называемого высокого малайского языка.
    3
        Вок – круглая глубокая китайская сковорода с выпуклым дном маленького диаметра.
    4
        Медан – город в Индонезии, самый крупный на острове Суматра.
    5
        От англ. constancy – «постоянство», hope – «надежда», faith – «вера». – Примеч. пер.
    6
        Здесь имеется в виду национальность.
    7
        Экспат – сленговое именование иностранных специалистов.
    8
        Коран строго запрещает взимать ссудный процент. – Примеч. пер.
    9
        Афродизиаки – средства, возбуждающие половое влечение и усиливающие половую способность.
    10
        Анимизм – вера в существование душ и духов, которые управляют всеми предметами и явлениями материального мира, включая и человека.
    11
        Гоу-гоу – стиль преимущественно клубного эротического танца без раздевания танцора.
    12
        Саронг – традиционная мужская и женская одежда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу ткани, которая оборачивается вокруг пояса (или середины груди – у женщин) и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток.
    13
        Тапиока – крупа из крахмала, получаемого из клубней тропического растения – маниока.
    14
        Кассава, или маниок, – важное пищевое растение тропиков, в пищу употребляют его корнеплоды.
    15
        Сунданцы, сунды – народ, живущий в западной гористой части индонезийского острова Ява.
    16
        Фетва – в мусульманских странах юридическое заключение высшего религиозного авторитета (муфтия, шейх-уль-ислама) о соответствии того или иного действия или явления Корану и шариату.
    17
        Известная песня популярной американской рок-группы «Иглз» (англ. The Eagles).
    18
        Христианская международная благотворительная организация по борьбе с нищетой, основанная в США. – Примеч. пер.
    19
        От англ. henna – «хна». – Примеч. пер.
    buy this book

    The error has been logged. Site admin will be notifed.