buy this book

Принцесса викингов

Симона Вилар

  • Нормандская легенда, #2


    Симона Вилар
    Принцесса викингов

    Глава 1

    909 год от Рождества Христова
        Ложе было широким, с вырезанными в изголовье по скандинавскому обычаю лошадиными головами. Пушистый песцовый мех покрывал его сплошной серебрящейся массой, спускался к плитам пола пышными хвостами. Здесь, у коротких точеных ножек ложа, валялось скомканное второпях платье из золотой парчи и тяжелая мужская одежда из кожи, грубые сапоги со шнуровкой, мощный меч, в рукояти которого кровавым огнем рдел рубин. А на ложе, сплетясь в жарком объятии, ритмично двигались два обнаженных тела.
        Наконец мужчина глухо застонал сквозь зубы, и тотчас ему ответила женщина – коротко взвизгнув, она изогнулась, урча, как дикий зверь, – и опала, погрузившись в мех. Теперь они лежали, тяжело дыша, и лишь холодные порывы ветра, влетавшие в распахнутое узкое окно, сливались с их дыханием. Мужчина приподнялся на локтях и откатился, перевернувшись на спину. Закрыв глаза, он еще какое-то время лежал, успокаивая дыхание. На светлом фоне ложа его мускулы выделялись особенно рельефно, мощная грудь вздымалась. Приподнявшись, женщина с тихой полуулыбкой вгляделась в него. В этой улыбке светилось торжество. Мелкие, как у хищника, зубы блеснули сквозь полуоткрытые чувственные губы. Глаза были необычные – широко расставленные, миндалевидного разреза, один – светло-голубой, другой – блестящий, аспидно-черный.
        – Сама Фрейя кружит нас, не так ли, Рольв?
        Она провела рукой по его резко очерченному лицу, по сильному подбородку, шее, запустила пальцы в разметавшиеся темно-русые волосы.
        – Что ты сказала? – не открывая глаз, спросил он.
        – Я говорю, что боги создали нас друг для друга.
        И словно не веря в то, что сказала, женщина спросила:
        – Ты любишь меня как прежде, Рольв?
        Он чуть улыбнулся.
        – Порой ты смешишь меня, Снэфрид. Я провел с тобой три дня и три ночи после похода на Бретань. Мои люди заждались меня, а ты все еще спрашиваешь, люблю ли я тебя. Разве я не доказал это?
        Он говорил сонно, не открывая глаз, и от этой его медлительности кровь вновь закипала в ее жилах. Она вновь хотела его. Ей было мало. Всегда. Подчас ей казалось, что она готова загрызть его, как волчица, лишь бы он не принадлежал более никому.
        – Довольно, – вдруг резко проговорил Ролло, когда она вновь начала ласкать его. Отведя обнимавшие его руки, он встал. – Не сердись, Снэфрид, мне пора возвращаться.
        Он подошел к окну и потянулся всем телом навстречу вздоху ветра, разметавшему его длинные волосы. Он был очень высок, тяжелые мускулы, словно змеи, сплетались под блестящей смуглой кожей. Снэфрид зарылась лицом в мех, чтобы не видеть его, чтобы побороть искушение броситься, обвить его, прижаться всем телом. Когда она справилась с собой, он по-прежнему стоял у окна. Она знала, куда устремлен его взгляд. Отсюда, с возвышенности, где располагалась башня, город ее властелина был виден как на ладони. За эти дни, проведенные в ее объятиях, и страсть, и нежность прискучили ему. Его энергия требовала иного выхода – там, в городе, на который он глядел, на земле, которую он покорял для себя. Снэфрид понимала это, но не могла удержать тоскливого вздоха. Она снова должна остаться в одиночестве, созерцая из башни чужие земли, которые отнимали у нее мужа, глотая ветер и томясь ожиданием.
        Словно прочитав ее мысли, Ролло сказал:
        – Не сердись, моя Снэфрид. Мне пора уезжать.
        Женщина гибким движением встала. У нее была ослепительно белая кожа, пышная грудь с голубыми прожилками вен и розовыми, как цветы повилики, сосками, плоский живот никогда не рожавшей женщины. Снэфрид Лебяжьебелая, жена викинга, покорившего земли Нормандии, была бесплодна. Светлые волосы окутывали ее, как облако, ниспадая до колен и завиваясь на концах пышными кольцами. Она была поразительно хороша собой, но сейчас Ролло глядел не на нее. Беззвучно приблизившись, она встала рядом. Осенний ветер был свеж, нес с собой запахи умирающей зелени и легкие, блестящие паутинки. Он гнал по небу осенние облака, а под ними, то вспыхивая на солнце, то покрываясь сумрачной тенью, извивалась, уходя в туманную дымку у горизонта, самая широкая река франкских земель – Сена. Пересекая просторы необъятной равнины, усеянная многочисленными островками, она описывала сверкающую сталью дугу, над которой темной зубчатой массой высился город.
        На него-то и глядел викинг, позабыв о стоящей рядом прекрасной нагой женщине. Это была его столица, которую он поднял из руин и пепелищ, доставшихся ему восемь лет назад. Понадобились почти титанические усилия, чтобы, несмотря на нескончаемые войны, которые ему приходилось вести с франками и со своими соотечественниками, вдохнуть жизнь в это скопище обгорелых камней и жалких глинобитных лачуг. Старый город Ротомагус, который викинги называли Ру Хам, – усадьба Ролло, или Ру – так именовали своего правителя-чужеземца вернувшиеся в эти края франки, переделав и скандинавское Ру Хам на свой лад – в Руан. И теперь на месте прежних руин свезенные викингами отовсюду каменщики восстанавливали римскую стену, возводили дома, отстраивали христианские храмы, прежде разграбленные и опустошенные. Ближайшим советником язычника Ролло стал христианский епископ Франкон, первым признавший власть конунга и даже просивший его взять под защиту то, что осталось от былого Ротомагуса. И язычник оправдал упования епископа. Он защитил этот город, вернул в него людей, собрал мастеров и принялся возрождать его. И сейчас, когда Ролло глядел на вздымающуюся над рекой линию гранитных укреплений, на покатые кровли жилищ, на мачты выстроившихся у пристани кораблей, даже на кресты церквей христиан, он испытывал истинное удовлетворение, и его серые глаза светились гордостью.
        Иначе относилась к этому городу Снэфрид. Она не пожелала даже жить в нем, предпочтя устроить свое обиталище в стенах старого монастыря на холме за чертой Руана. Ролло часто навещал ее здесь, и ей удавалось удерживать его у себя по нескольку дней. Для Снэфрид этот город олицетворял собой все то, что отнимало у нее мужа. У Ролло в Руане были соратники, власть, неисчислимые заботы. Именно ради этого он покинул когда-то свою холодную родину, этот город воплощал его мечту о господстве, которая для него всегда была важнее привязанности к ней.
        – Мне пора, – снова повторил викинг. – Хочешь, поедем вместе?
        Она отрицательно покачала головой.
        – Нет. Я предпочитаю уединение, ты же знаешь. Город грязен, шумлив, смраден. А я люблю покой и ветер.
        – Ветер, – повторил Ролло и зябко повел плечами. – Дыхание богов. Здесь его хватает.
        Он вернулся к ложу, собрал одежду и стал одеваться. В покое, несмотря на проникавший в окно свет дня, было сумрачно. Массивная колонна посреди круглого помещения поддерживала арки свода. Близ нее стоял накрытый стол, поблескивали кубки и кувшины с элем и местными винами, пахло жареной дичью, на блюдах громоздились всевозможные фрукты. Снэфрид старалась, чтобы Ролло, находясь у нее, ни в чем не испытывал недостатка. И сейчас, когда, одевшись, конунг уселся за стол, он с невольной нежностью подумал о ней. Он видел, как Снэфрид, натянув длинную рубаху из тонкого льна, гибко скользнула в шуршащее парчой платье. Она всегда двигалась неторопливо, словно бы нехотя, а свой неистовый темперамент проявляла только на ложе, да еще в набегах, когда они скитались по просторам морей Мидгарда. В бою светловолосая валькирия Снэфрид не уступала мужчинам. Кто мог подумать, что эта медлительная, как бы погруженная в полудремоту женщина, что сейчас склонилась над его мечом, сильна и быстра, как молния, а вид крови рождает в ней пыл, сходный с бешенством берсерков.
        Ролло разломил куропатку и впился в нежную мякоть зубами. Он видел, как нежно касается рукояти его меча Снэфрид.
        – Глитнир, – тихо назвала она оружие по имени, поглаживая рукоять, словно лаская ее. – Жало брани, зверь щитов, луг сечи. Я рада, что ты вернул его себе. Это добрый друг. О, как он пил росу смерти в походах!
        Она с улыбкой взглянула на мужа.
        – Славное было время, когда наши морские кони разрезали кровлю обиталища рыб и не было берегов, где бы мы ни бросали свой якорь.
        Ролло знал, что она тоскует по набегам, по той поре, когда они вели жизнь морских викингов, еще не ведая, что когда-либо осядут в стране франков. Но то время ушло. Снэфрид порой принималась просить его покинуть эту землю, которую невзлюбила с первых дней. Он же быстро пустил здесь корни и теперь ощущал ее своей.
        Не глядя на жену, Ролло проговорил:
        – Мне удалось вернуть Глитнир лишь в Нанте, где старый Гвардмунд укрылся от меня. Не беда, он поплатился за то, что посягнул на оружие, принадлежащее роду Пешехода.
        – Я знаю. Ведь ты привез голову старого негодяя. Почему ты не показал ее мне?
        Ролло молчал. Тогда Снэфрид сказала:
        – Ты велел передать ее рыжей Эмме, племяннице герцога Роберта. И это я знаю. Но тут мой бедный разум отказывается служить мне. Зачем христианке такой подарок?
        Ролло молча жевал. Затем негромко проговорил:
        – Я был пленником Гвардмунда и его сына Герика. Она должна была знать, что я никогда не оставляю неисполненным то, что обещал, и всегда отвечаю новым ударом на поражение.
        – Вот как? Тебе так важно было убедить в этом рыжую франкскую девку?
        Ролло не ответил. Всегда, когда речь заходила о девушке, привезенной им для младшего брата, между ними возникала странная напряженность. И Ролло стало легче, когда он увидел, что Снэфрид отвернулась и стала перебирать привезенные им подарки: золотые запястья, ожерелья, ткани, меха. Она ласково гладила связки беличьих шкурок, улыбаясь, разглядывала снежно-белых горностаев, дула на пушистый огненно-рыжий мех лисы. Такой, как волосы его пленницы, захватив которую, он выторговал у Роберта Нейстрийского мир на весь этот год. Он вдруг отчетливо вспомнил ее огненную гриву и гневный взгляд темно-карих, нечеловечески огромных глаз, глубоких и искрящихся. Неожиданно он вздрогнул, заметив, что Снэфрид наблюдает за ним. Ему порой казалось, что его жена догадывается, что значит для него рыжая пленница, Эмма, племянница его соперника и первого врага Роберта Нейстрийского. Да, Снэфрид порой видела его насквозь своими странными разноцветными глазами. Его люди называли ее Белой Ведьмой, но Ролло только злился, когда слышал это. Снэфрид любит его, она ему верна. И он бережет ее, никогда не причинит ей боль. Что же до рыжей Эммы… Она как дикий зверек, которого он так и не смог приручить. Она забавляет его, к тому же благодаря ей он может влиять на Роберта. Герцог никогда не посмеет рискнуть жизнью дочери обожаемого покойного брата – короля Эда. Так, он согласился на перемирие, предложенное Ролло, поставив единственное условие – чтобы никто не узнал, что невеста брата Ролло происходит из рода Робертинов. Для всех она всего лишь Эмма из Байе. Птичка, которая волшебно поет. Рыжеволосая франкская красавица, на которой вскоре должен жениться его брат, ибо Атли куда лучше, чем ему самому, удастся приручить эту строптивицу. Он же, Ролло, больше не станет думать о ней. Он сам вручил ее брату. У него есть Снэфрид, Лебяжьебелая, – валькирия, перед красотой которой бессильно даже время.
        Ролло отхлебнул из плоской золотой чаши. Уже давно он отдавал предпочтение винам этой страны, а не браге норвежских пиров и пряным медам. Сейчас в чаше перед ним искрилось светлое анжуйское – из тех бочонков, что были привезены им год назад из похода на Луару. Тогда было захвачено достаточно всякого добра, провианта, железа, живности, а также множество невольников – хороших мастеров и женщин. Всех их погрузили на тяжелые кнорры, и младший брат Ролло доставил их в Нормандию. Ролло же привез в свои владения лишь рыжеволосую пленницу Эмму, принцессу, жизнь которой стала ставкой в торге с Робертом Нейстрийским, герцогом франков.
        Ролло с наслаждением смаковал напиток, глядя поверх золотого края чаши на свою финку. Снэфрид стояла у стены, где среди тканых ковров с норвежскими драконами висело круглое бронзовое зеркало, примеряя длинные, со звенящими подвесками серьги. Нельзя было не залюбоваться ею. Снэфрид была статной, величественной и столь же прекрасной, как и тогда, когда соблазнила его, еще совсем мальчишку, на далекой холодной родине. Позже, когда он стал изгоем и был объявлен в Норвегии вне закона, она не отреклась от него и разделила с ним изгнание. А ведь ее первый супруг, конунг Норвегии Харальд, намеревался сделать Снефрид своей королевой. Она же отвергла все, бежав с Ролло, и хотя была куда старше его, красота ее за эти годы совсем не поблекла. Истинная королева, достойная той земли, которую он покорил. Она верила в него, и Ролло всегда помнил, чем она пожертвовала из любви к нему. И никогда, никогда он не откажется от нее, она всегда останется его женой. Это вопрос чести викинга. И хотя Снэфрид так и не подарила ему наследника, но все эти годы она была ему верной подругой, советчицей, пылкой возлюбленной. Отчего же теперь он чувствовал, как растет и растет отчуждение между ними? Их связала плоть, ибо ни одна женщина не дарила ему таких наслаждений, как эта светлокудрая валькирия. Души же их существовали порознь.
        Порой Ролло чувствовал, как одна его часть стремится бежать, а другая страстно жаждет ее. Епископ Франкон как-то заметил, что Снэфрид, похоже, опоила его любовным зельем. Но разве она не достаточно хороша, чтобы пленить мужчину без всяких чар? Он видел, как восхищенно глядят на нее его викинги, и он гордился ею. Ему нравилась даже тайна, окутывавшая Снэфрид. И в то же время он, в сущности, ничтожно мало знал о ней. Она жила уединенно, ее жизнь оставалась закрытой для него. Порой он замечал, что и сам не стремится проникнуть за покровы этой тайны. Белая Ведьма! Он не желал в это верить! И если его люди и поговаривали, что ему следует взять другую жену, то лишь потому, что правителю не обойтись без наследника. У Ролло были дети от других женщин, некоторых он признал, и они жили в его имении в Ротомагусе. Три дочери и два сына. Ролло по-своему любил их, но они не имели в его глазах того значения, как если бы были его законными отпрысками. Порой он прихватывал одного из них в жилище жены, но Снэфрид неизменно оставалась холодна с ними. Ролло понимал ее. Ей было больно видеть их. И он простил ее даже тогда, когда однажды она грубо потребовала, чтобы он не навязывал ей своих пащенков. Заглянув в ее пылающие гневом разноцветные глаза, он поклялся Одином, что ни одна из их матерей никогда не займет ее места подле него, и призвал в свидетели тому Тора и всех богов Асгарда. Он намеревался следовать этой клятве, и Снэфрид оставалась его женой, несмотря на острую неприязнь к ней некоторых его ближайших сподвижников. Даже Атли, его любимый младший брат, не верил ей и опасался принять целебные травы из ее рук, предпочтя услуги монахов. Однако именно она, Снэфрид, помогла его брату подавить мятеж и остановить пришедших разграбить его земли соотечественников. Это случилось в те дни, когда он воевал в Бретани. И пусть Ботольф Белый, пришедший на выручку Атли, говорит, что здесь дело нечисто, но ведь именно Снэфрид объединила его людей и вместе с Рагнаром отстояла Руан. Вновь ее видели с мечом в руке и звали, как прежде, – Снэфрид Сванхвит, Лебяжьебелая, именем валькирии из древних саг.
        Ролло внезапно замер, заметив, что Снэфрид, достав со дна сундука завернутый в полотно тяжелый зубчатый венец, внимательно оглядывает его. Венец был из светлого золота, украшенный по ободу крупными молочно-белыми жемчужинами и сверкающими в трилистниках топазами. Снэфрид улыбнулась этому великолепию и уже повернулась к зеркалу, чтобы примерить украшение, как голос Ролло остановил ее:
        – Нет, Снэфрид, нет! – торопливо проговорил он и вдруг смутился, почувствовав, что снова не в силах взглянуть ей в глаза. В глубине души он проклял того олуха, который, вопреки его приказу, уложил этот венец вместе с остальными драгоценностями.
        – Нет, Снэфрид. Позволь забрать этот венец у тебя.
        – Но он мне нравится!
        Надев его на голову, она пристально разглядывала себя в зеркале, но Ролло чувствовал, что Снэфрид украдкой наблюдает и за ним. Неожиданно на него нахлынуло раздражение. Однако, овладев собой, он заговорил ровно:
        – Снэфрид, этот венец принадлежит невесте Атли. Некогда он был подарен ей в Бретани берсерком Гериком. Отправляясь в поход, я пообещал Атли и ей, что верну это украшение, дабы она надела его в день их свадьбы.
        Если бы речь шла о ком угодно, помимо рыжей пленницы, он бы и не подумал давать объяснения и молча забрал бы драгоценность. Но хотя Снэфрид никогда ничего не спрашивала об Эмме, Ролло знал, что все дело в этой пленнице. И его сердило, что он вынужден оправдывать свои поступки перед женой.
        Снэфрид невозмутимо сняла венец и отложила его в сторону. Так же спокойно она взяла одну из золотых гривен, унизанных крупными темными рубинами, и приложила к груди.
        – Все будет так, как ты пожелаешь, Рольв. Мне достаточно других украшений. Однако скажу, что ты непомерно балуешь эту девушку. Сначала голова бретонского ярла, потом этот венец.
        – Она невеста Атли, а значит, почти наша.
        – Невеста… Не думаю, что когда-либо они выпьют свой брачный напиток. Она вьет из твоего брата веревки, и он никогда не осмелится настоять на своем.
        – Зато я настою, – отставив чашу, резко проговорил Ролло, – этот союз очень выгоден для нас. Эмма – принцесса франков, и когда-нибудь я оглашу это. Атли же – мой наследник.
        Снэфрид облегченно вздохнула.
        – Что ж, если этот венец поспособствует тому, чтобы скорее свершилась свадьба, я буду рада. Ибо пока над братьями властвует эта надменная дева…
        – Атли чтит ее, – обронил викинг. – Он не хочет принуждать ее силой.
        – Тогда пусть вмешается епископ Франкон. Пусть он напомнит, что оба они живут в грехе, – кажется, так это называется у христиан. Ибо эта девушка и твой брат, невенчанные, проводят ночи на одном ложе.
        Наблюдая за Ролло в зеркале, она заметила, как при последних ее словах по лицу мужа скользнула тень. Он нахмурился и резко встал, вытирая руки о скатерть. Затем поднял с ложа золотой венец, уложил его в сумку и приторочил ее к поясу. Снэфрид, опустившись на колени, опоясала его мечом.
        – Я буду ждать тебя, мой Ру, как верная рабыня ждет господина.
        Ролло улыбнулся.
        – Я скоро пришлю за тобой. Как только все будет готово к пиру. Теперь проводи меня, жена.
        Они шли по узкому коридору, пересеченному низкими круглыми арками. Над каждой из них было высечено Распятие – единственное напоминание о том, что прежде здесь была христианская обитель. Снэфрид оставила это изображение, заявив что Распятый похож на отца богов Одина, повешенного на Мировом ясене Иггдрасиль. Больше же ничего от старого здесь не осталось. Даже станки в ткацкой, где работали девушки-рабыни, Снэфрид велела установить вертикальные, а не горизонтальные, как было принято у франков. Она с упрямой ненавистью истребляла все франкское, за исключением одежд, явно предпочитая норвежским передникам и головным покрывалам элегантные наряды франкских королев.
        В монастырском дворике, обрамленном грубой известняковой колоннадой, Ролло вскочил на коня, которого подвел ему угрюмый, огромного роста викинг, истинный великан с начавшей уже седеть бурой гривой и бельмом на глазу. Это был Кривой Орм, телохранитель Снэфрид. Он был нем, но это не мешало ему оставаться великолепным воином и силачом, каких поискать. Снэфрид он был предан до мозга костей, в особенности после того, как она вылечила его от раны, оставленной франкским дротиком. На Ролло, однако, Орм глядел хмуро, хоть и был услужлив.
        Ролло выехал с монастырского двора там, где колоннада рухнула, образовав груды щебня, которые никто не удосужился убрать, и теперь они поросли жесткой травой. Далее начинались хозяйственные постройки, и даже осенний ветер не мог разогнать удушливый смрад навозных куч, которые ворошили вилами рабы в кованых ошейниках. Ролло пришпорил своего великолепного вороного: ему вдруг нестерпимо захотелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда. Он едва дождался, пока стражники вытолкнут здоровенный дубовый брус из проушин ворот в окружавшем каменные постройки частоколе. Ветер развевал полы его широкого светлого плаща. На Снэфрид, творившую вслед ему хранящие путника руны, он так и не оглянулся.
        Глаза финки были широко распахнуты. Лицо ее словно окаменело. Когда Ролло скрылся из виду, она, медленно и тяжело ступая, прошла во внутренний двор. Здесь, у колоннады, семенящей походкой ее догнала крохотная старушенция. Лицо будто печеное яблоко, седые космы жалкими охвостьями торчат из-под завязанного на затылке скандинавского покрывала.
        – Да пребудет с тобой благоволение небесной Фриг, прекрасная Сванхвит, вельможнейшая нива гривен!
        Снэфрид остановилась, глядя на старуху сверху вниз. Это была колдунья и пророчица, прибывшая из Норвегии много лет назад с первыми драккарами и помнившая еще походы викингов на Париж. Когда король франков Эд разбил на Монфоконе их войско, она бежала и нашла прибежище в одной из пещер близ Ротомагуса. С недавних пор ее связывали со Снэфрид странные дела, и старуха стала часто наведываться в усадьбу на холме.
        – У тебя есть то, что мне нужно? – бесцветным голосом спросила женщина, пока ведьма осыпала поцелуями ее холеные руки.
        – Хо! С самого утра дожидаюсь твоей милости, – зашамкала та беззубым ртом. – Сегодня у нищенки в селении родился младенец. Но достаточно ли у тебя яркого дождя ладоней, чтобы купить себе частицу юности?
        Снэфрид погрозила ей и оглянулась. Рабы и слуги находились достаточно далеко, чтобы ее слышать. Лишь немой Орм стоял неподалеку у одной из колонн, но ему-то Снэфрид доверяла.
        – Бывало ли так, чтобы я не могла расплатиться, Тюра?
        – Тогда я приведу ее с наступлением ночи.
        И вприпрыжку, как девчонка, колдунья заскакала между колонн в сторону ворот, захихикала, заскрипела, напевая и приплясывая. Люди Снэфрид невольно расступились, давая ей дорогу, некоторые творили за спиной знак, предохраняющий от злых сил, иные крестились. Они знали, что супруга Ролло порой грешит колдовством, и боялись даже ее взгляда, но эта старуха внушала им не меньший страх. Ибо, когда она посещала их госпожу, что-то темное и ужасающее происходило в стенах старого монастыря.
        – Орм, – негромко произнесла Снэфрид, и богатырь тут же оказался рядом. – Проследи, чтобы никто не входил во двор этой ночью. А старую Тюру проводи в крипту под башней, когда она явится. Тогда же позовешь и меня.
        Она вернулась в свои покои. Осенний ветер по-прежнему втекал в открытое окно, колебля изображения драконов на коврах. Казалось, они шевелятся, скалят пасти, извиваются в схватке, впиваясь в хвосты и гребни друг друга.
        Снэфрид приблизилась к одному из ларей у стены, где разложила драгоценности, привезенные Ролло. Какое-то время она глядела на них и вдруг стремительным движением смела золото на пол и стала топтать ногами в шнурованных башмачках, рыча словно дикий зверь. Если бы Ролло мог видеть ее сейчас, он не поверил бы, что это она – всегда ровная, тихая Снэфрид, с ее мягкими замедленными движениями и тягучим медовым голосом.
        Новый порыв ветра ворвался в окно, стукнул открытой ставней. Волосы Снэфрид упали на искаженное яростью лицо, когда она наконец в изнеможении, тяжело дыша, рухнула на ложе.
        – Ненавижу!.. Ненавижу!.. – глухо рычала Снэфрид, впиваясь зубами в мех. – Да провалится она в Хель из копий и мечей, да покроет все ее тело короста, а нутро изъест проказа!..
        Так Снэфрид давала выход своей ярости, так она кляла ту, что вытесняет ее из сердца мужа… В отчаянии Снэфрид стала подвывать. Вот оно – бессилие, полная немощь. Ибо финка уже осознала, что все ее проклятия разбиваются о незримую стену, которой окружена рыжая невеста Атли. О, Снэфрид ни на миг не верила, что когда-либо это произойдет. Ведь Ролло – не Атли, и если бы он действительно этого хотел, он бы уже давно сделал их мужем и женой. Теперь же, несмотря на разделенное ложе, рыжая Эмма вовсе не стала женщиной Атли. Если бы Атли пожелал, она могла бы составить напиток, который укрепил бы его и вернул мужскую силу. Она сделала бы это, несмотря на все презрение, какое испытывала к этому хилому юноше, обойденному богами. Но и Атли знал, что она испытывает к нему, и, несмотря на то, что Снэфрид всегда держалась с ним ровно и дружелюбно, с негодованием и отвращением отверг ее предложение. Как он посмел! Как посмел этот харкающий кровью, угасающий урод так глядеть на нее, прекрасную Снэфрид Сванхвит?! Пожалуй, он почувствовал, что она желает зла его избраннице. Он окружил Эмму верными людьми, и как Снэфрид ни пыталась найти подход к кому-либо из них, ничего не выходило. К тому же ей приходилось быть все время крайне осторожной и бдительной, чтобы ни о чем не проведал сам Ролло, куда ревностнее, чем Атли или опекун девушки епископ Франкон, оберегавший эту рыжую христианку.
        Снэфрид давно знала, что рано или поздно нечто подобное произойдет. Давным-давно прочла она письмена рун, гласившие, что другая займет ее место подле Ролло, и произойти это должно во владениях его отца. А поскольку Ролло не суждено было вернуться в Норвегию, то произойти это могло только в Виланде. Поэтому-то она так и противилась, когда Ролло решил обосноваться здесь. Но викинг, хоть нередко и прислушивался к ее словам, чаще всего поступал по собственному разумению. И ей пришлось смириться. Шли годы, и хотя предсказания рун не менялись, она оставалась его первой женой, несмотря на многочисленных наложниц, которых имел Ролло. Поначалу Снэфрид пугалась каждой новой женщины, с какой намеревался возлечь Ролло. Красавица аббатиса, или дочь одного из франкских воинов, или улыбчивая толстушка рабыня, которую брал к себе на ложе ее муж, – они сменяли друг друга, исправно рожая ему детей. Снэфрид же была и оставалась возлюбленной женой. Она даже начала было успокаиваться, когда из небытия возникла рыжая.
        Ее привез в Ротомагус Ботольф Белый, которому Ролло поручил править в своих западных землях. Как позже выяснилось, ему передал девушку сам Ролло, похитив ее при побеге из стана герцога Роберта. Они прибыли в дождливый день в конце лета. Пленница выглядела жалкой и измученной. Промокшая насквозь, она корчилась в крестьянской повозке под присмотром двух воинов. Но в тот же день Ботольф дал Снэфрид понять, что ей придется не на шутку потягаться с этой девушкой из-за Ролло.
        Тогда Снэфрид не придала значения его словам, ибо знала, что Ботольф недолюбливает ее и принадлежит к тем, кто настаивает, чтобы Ролло развелся с бесплодной женой. Однако Ролло держался в отдалении от пленницы, немедленно вручив ее своему брату и, казалось, испытывая удовлетворение от того, что его брат наконец-то нашел невесту по сердцу. Впрочем, не следовало забывать, что привез он ее после долгих скитаний, ознаменовавших возвращение из похода на Луару, который поначалу был удачным, но затем, после столкновения с людьми анжуйца Фулька Рыжего, Ролло пришлось добираться к своим словно простому пешему бродяге. С ним была только эта рыжая пленница… Именно после этого перехода с Эммой Ролло вдруг начал вести себя весьма необычно. Постоянная задумчивость сменялась мрачностью и угрюмостью, после которых порой являлась беспричинная улыбка. Он ничего не поведал Снэфрид о своем путешествии в обществе знатной пленницы и продолжал уклоняться от ответа, даже когда она пыталась его осторожно расспросить. Поначалу он даже не сообщил Снэфрид, что эта девушка – кровная родня Роберта Нейстрийского. Это открылось неожиданно – после того как Эмму попытались похитить из плена. Ролло впал в такую ярость, в какой его не видывали давно, и без промедления отправил Эмму вместе с братом из города на север, к морю. Но уже через несколько дней и сам отправился следом. Именно тогда Снэфрид окончательно поняла: визиты Ролло во дворец епископа Руанского, где содержали пленницу и где жил и Атли, были всего лишь способом увидеться с ней… Вернулся он сам не свой, долго не являлся к Снэфрид и, как она узнала позже, беспробудно пил со своими дружинниками. Когда она приехала к нему сама, он твердил только одно: Эмма делит ложе с его братом.
        – Но разве не ты хотел этого? – не повышая голоса, спросила Снэфрид. – Ты ведь собирался поженить их.
        – Да, да, я хотел этого! – взревел Ролло и повторял это вновь и вновь, словно пытаясь в пьяном угаре убедить себя самого. Вдруг он бросился к Снэфрид и словно одержимый схватил ее…
        Происходящее напугало ее, как ничто в жизни. До этого она была почти уверена, что, кроме нее, только Атли что-либо значит для Ролло. Недаром он твердил, что, когда брат женится, он станет его наследником. Теперь же Ролло, вопреки своим речам, всячески оттягивал этот брак. И самое ужасное – он страдал.
        Снэфрид приложила все силы, чтобы отвлечь Ролло от мыслей о девушке. Все было пущено в ход: страсть, колдовство, слово. Снэфрид даже согласилась жить в городе, среди толпы, терпя присутствие бастардов и наложниц мужа. В конце концов ей стало казаться, что у нее получилось, она начала понемногу успокаиваться, но все рухнуло в тот день, когда в Руан явились послы Роберта. Именно тогда Снэфрид узнала, кто такая в действительности рыжая Эмма. Не девушка из Байе, а высокородная принцесса франков, родня их герцога, чистейшая кровь королей. Союз с ней мог дать Ролло право на земли, которые он до сих пор удерживал только силой. И речь, разумеется, шла не об Атли, который, как уже всем стало ясно, не задержится надолго в Мидгарде…
        Роберт хитрил и торговался из-за племянницы, и Ролло пустился в долгие переговоры с ним. Первое, что удалось ему получить, – мирный год, что было так необходимо, ибо урожай был скудным и Ролло требовалось время, чтобы навести порядок в Нормандии и подготовиться к решительным действиям против франков. Он уже вел другие переговоры – с предводителями викингов на Луаре и в Аквитании. Однако послы Роберта требовали предъявить им Эмму, чтобы убедиться, что с девушкой все в порядке. Ролло послал за нею и братом, и когда они прибыли, у Снэфрид словно открылись глаза – она увидела, как хороша собой эта христианка. Даже малокровный Атли, казалось, воспламенялся в ее присутствии. Кроме того, было очевидно, что он влюблен в нее без памяти. А Ролло, вместо того чтобы по завершении переговоров снова отправить обоих в глушь, наоборот, стал частым гостем в епископском дворце. Снэфрид оставалось в одиночестве слушать завывания ветра в башне на холме. Она ворожила, шептала заклинания, приносила жертвы богам. Никогда еще ее одиночество не было столь тягостным и унизительным. Редкие визиты Ролло были всего лишь жалкими подачками ее жадной любви. Из бесед с ним она узнала, что Ролло теперь уже не настаивает на браке пленницы и Атли. Смеясь, он рассказывал, что эта девушка поставила первейшим условием, что брат Ролло должен принять крещение, и только тогда она согласится, чтобы епископ Франкон обвенчал их.
        – Но мой брат никогда этого не сделает, – смеясь замечал Ролло, – потому что я никогда не позволю ему этого!
        Снэфрид кусала губы. Уж она-то знала, как Атли сблизился кое с кем из христианских священнослужителей, ибо вконец разочаровался в способности языческих богов справиться с его хворью и с готовностью принял бы новую веру. Теперь в Ротомагусе уже было немало обращенных викингов. Но о том, чтобы крестился Атли, Ролло и слышать не хотел. И неудивительно: ее супруг делал все возможное, чтобы его брат и Эмма никогда не соединились ни по закону северян, ни по христианскому обычаю.
        С приходом весны Ролло стал разъезжать по своим владениям, нередко прихватывая с собой Эмму, но без брата, ибо в эти месяцы юноша был особенно плох и слабел буквально на глазах.
        – Роберт, несмотря на наш договор, снова предпринял попытку похитить ее. Мне гораздо спокойнее, когда залог нашего с ним союза находится при мне, – невозмутимо заявил он Снэфрид, однако Лебяжьебелая видела, как блестят его глаза. – К тому же я хочу, чтобы племянница Роберта воочию убедилась, что мы не бич богов для этой земли, а ее спасение, ибо франки столетиями не могут мирно ужиться между собой. Даже ее вельможные дядья – Каролинг и Робертин – соседствуют не лучше, чем два лемминга в одной норе.
        И вновь Снэфрид одиноко запиралась в своей башне, копя слепую ярость. Чтобы дать выход бурлящим в ней темным силам, ей случалось своими руками убивать рабов. Это несколько очищало ее душу, но среди викингов поползли скверные слухи. Когда она выезжала поохотиться, окрестные жители, завидев ее, опрометью разбегались. В конце концов к ней явился Атли и резко потребовал, чтобы она прекратила истязать невольников. Он искал слова, чтобы убедить ее уняться, но они никогда не ладили друг с другом, к тому же Атли твердил вслед за христианами, что рабство – позор и нуждается в отмене. Снэфрид сочла это болезненным бредом. Мир рухнет, если раб не омоет своему господину ноги после долгой дороги. Поэтому она попросту расхохоталась Атли в лицо. Тот, однако, невозмутимо довел до ее сведения, что, если она не прекратит бесчинствовать, он будет вынужден поведать самому Ролло о кровавых забавах его прекрасной финки. Хилый мальчишка смел угрожать ей – королеве Нормандии!
        Снэфрид без промедления указала ему выход из башни, однако вынуждена была отступиться, если не считать того, что всех невольников в ее усадьбе нещадно выдрали кнутами, чтобы отбить охоту молоть языком о том, что происходит за стенами бывшего монастыря.
        Ведал ли о происшествии Ролло или нет, но он ничем не показал этого. Казалось, ничто его сейчас не занимает, кроме рыжей пленницы. Простодушие его не знало границ – он подолгу рассказывал Снэфрид, как эта девушка выучилась превосходно ездить верхом, как быстро усваивает их язык и каким восхитительным даром наделили ее боги – она поет, словно птицы Валгаллы!
        Снэфрид слушала с улыбкой, ничем не проявляя своих истинных чувств.
        – Неплохо, что эта девушка тебя так забавляет, Рольв!
        Он кивал, уже погруженный в размышления, глядя перед собой невидящим взглядом. Порой Снэфрид требовалось все умение, чтобы обратить его внимание на себя. И все же до сих пор ей удавалось снова и снова исторгать у него этот похожий на приглушенный львиный рык стон блаженства в минуту любовной близости. Она подмешивала в его питье всевозможные любовные снадобья, шептала над спящим заклинания… Она знала странную силу своих глаз – порой, сосредоточившись, она могла причинить человеку боль даже на расстоянии. Но не внушить любовь. И когда Ролло, словно бы разом устав и замкнувшись, рывком вскакивал на коня и уносился в город, к Эмме, ей оставалась одна бессильная ненависть. Даже медвежьи объятия немого Орма, с которым она иной раз утоляла свою тоску, не приносили ей облегчения.
        И тогда она принялась будить ревность Атли. Это было нелегко, ибо мальчишка не доверял ей. Снэфрид приходилось взвешивать каждое слово, быть мягкой, сдержанной и убедительной. В конце концов ее усилия возымели свое действие. Обычно спокойный, вяловато-болезненный юноша внезапно потребовал, чтобы Ролло оставил Эмму в покое. И тот вынужден был подчиниться. Их совместные поездки прекратились, однако он по-прежнему осыпал ее подарками, охотился вместе с нею, бдительнее прежнего охранял ее.
        – Вскоре они поженятся, – говорил он теперь Снэфрид. – Принцесса франков войдет в нашу семью, и я намерен приручить ее. Этот союз даст моему брату права на трон даже в глазах франков.
        Снэфрид не верила ни единому звуку его речей. Она уже знала, что Эмме сошло с рук даже убийство старого кормчего Ингольфа. Тех, кому Ролло отдал девушку на потеху, он сам же впоследствии отдалил от себя, словно возненавидев.
        Среди них оказался и датчанин Рагнар, который прежде был одним из его ближайших соратников. Сам Рагнар рассказал об этом Снэфрид, ибо датчанин, в отличие от многих, не примирился с рыжей христианкой и не испытывал к ней никакого почтения. Рагнар стал верным человеком Снэфрид, ибо глядел на нее влюбленными глазами, она же была по-особому приветлива с ним, полагая, что когда-нибудь этот строптивый викинг пригодится ей.
        Так и вышло. Когда Ролло двинулся походом на Бретань, Рагнар исполнял обязанности его поверенного на франко-нормандской границе, но едва Снэфрид кликнула его, явился тотчас. В эту пору новые викинги вторглись во владения Ролло, воспользовавшись его отсутствием. Сильный флот данов поднялся по Сене и осадил Ротомагус.
        Вот когда выяснилось, что без Ролло Атли почти ни на что неспособен. Он был неплохим правителем, оставаясь в тени брата, но сам не сумел организовать должный отпор захватчикам. Свирепые викинги Ролло ни в грош не ставили болезненного юношу, более того – под прикрытием датского флота они и сами не прочь были пограбить. И тогда Атли впервые пришлось обратиться за помощью к Снэфрид. Она была признанной воительницей и к тому же супругой Ролло. Перед ней трепетали, и ее слово много значило для нормандских викингов. Однако Снэфрид не ответила ему ни да ни нет. Данам известна дурная слава Белой Ведьмы, и они не тронут Снэфрид в ее башне. Она же со дня на день ожидала падения Ротомагуса – дня, когда датчане перережут глотки Атли и его невесте. Ведь Ролло так далеко и ничем не сможет помочь. Снэфрид даже выставила на дорогах заставы, дабы никто не пробился к ее мужу с известиями.
        И тогда к ней снова тайно явился епископ Франкон, еще один недруг, считавший Снэфрид ведьмой и подбивавший Ролло развестись с нею.
        Когда он появился у Снэфрид, она лишь посмеивалась, глядя, как святой отец крестит углы и поминутно хватается за ладанку с мощами на груди. Но едва он заговорил, ей стало вовсе не до смеха.
        – Ты не желаешь нам помочь, госпожа, – тотчас после приветствия заявил он. – Не думаешь ли ты, что это придется по вкусу твоему супругу?
        – Что может сделать столь слабая женщина? Ведь и меня саму даны могут захватить в любой миг, – растягивая по обыкновению слова, ответила она.
        Но этот жрец глядел на нее, словно видел насквозь, что творится в ее душе.
        – Ты можешь многое, госпожа. И мы оба это знаем. Атли не тот герой, чтобы викинги, сражаясь за него и вместе с ним, могли рассчитывать на место в вашей Валгалле… Ты иное дело – ты жена самого почитаемого предводителя. К тому же нам известно, что друг Ролло Ботольф Белый выступил к нам из Байе. Однако он может не успеть. И тогда именно тебя, узнав о твоем бездействии, он обвинит в измене. А твой супруг весьма и весьма считается со словом старого друга его отца. Подумай и о следующем. Демоны, которым вы поклоняетесь, не наделили тебя способностью производить потомство, но Ролло смирился с этим, сделав своим наследником брата Атли. Если юноша погибнет, долго ли ты останешься женой Ролло, Снэфрид Лебяжьебелая? Что тогда делать Ролло, как не посадить по левую руку от себя ту, что даст ему наследника?
        Снэфрид сцепила за спиной руки так, что затрещали суставы. В глазах ее плескалась лютая ненависть.
        – Но и это далеко не все, – размеренно продолжал Франкон. – Рагнар Датчанин с войском совсем рядом, в Эрве. Атли отправил к нему гонца еще тогда, когда кольцо осады не замкнулось. Известно, что Рагнар своеволен и не слишком надежен, но пора бы ему уже быть здесь. Если, конечно, он не намерен прогневать Ролло или вызвать твою немилость.
        Последние слова Франкон произнес с особым нажимом.
        – Откуда мне ведать, может быть, норны мешают прибыть Рагнару? Не исключено, что он не может увести войска, опасаясь удара со стороны Роберта.
        Епископ собрал в горсть зерна своих аметистовых четок.
        – Роберт не переступит рубежи, опасаясь за жизнь племянницы. Он умен и понимает, что, если падет Руан, даны двинутся по Сене к его городу Парижу. Видит Христос, ему куда выгоднее, чтобы язычники защищали его от язычников.
        – Но что могу я? Ты переоцениваешь мое могущество, Франкон.
        Епископ поднялся.
        – Рагнар будет здесь по первому твоему слову, госпожа. Кому не известно, что он предан тебе, как цепной пес. Твою усадьбу не осаждают, так что подумай о том, как объяснить Ролло, почему ты приказала Рагнару лишить помощи Атли.
        Он вышел, оставив дух застарелого ладана и свечного воска. Снэфрид, поморщившись, плюнула ему вслед. Но вскоре впала в задумчивость. Этот прислужник Распятого знал больше, чем следовало. Не отправить ли епископа Франкона к его Господу? Тем более что многие решат, что это сделали даны, когда он под покровом ночи возвращался в осажденный город. Однако мгновение спустя она передумала. Возникнут новые подозрения. Ежели Франкону известно, что она велела Рагнару не препятствовать его соотечественникам, то об этом могут знать и другие… К тому же Франкон прав – жизнь Атли является залогом прочности ее союза с Ролло.
        И Снэфрид вновь ощутила тяжесть кольчуги на плечах. Она немедленно отправила к Рагнару гонца, а затем и сама выехала навстречу.
        Именно она повела его людей на защиту ненавистного города. Ее стрелы пронзали вопящие тела, рука тяжко ныла в ремне щита, отражая все новые удары. Вскоре они начали теснить данов, и Снэфрид уже была готова, воспользовавшись суматохой, пустить еще одну стрелу – в рыжеволосую девушку, которую давно заметила на стене среди защитников города, но ей помешал Ботольф. Неожиданное его появление отвлекло Снэфрид, миг был упущен, а ненавистная рыжая затерялась в толпе.
        Ботольф с нескрываемой подозрительностью отнесся к столь странной медлительности Снэфрид и Рагнара. Его крохотные синие, твердые, как гвозди, глазки сверлили женщину так пристально, что она не на шутку забеспокоилась. Внешне оставаясь невозмутимой, она решила снять с себя подозрения, возглавив погоню за отступавшими к морю датчанами. Рагнар без раздумий последовал за ней и не раз рисковал жизнью, прикрывая ее собой во время кровавых абордажных схваток. Снэфрид была благосклонна к нему, сама перевязывала его раны, но не допускала ни малейшей вольности с его стороны. Рагнар был ей еще нужен, а Снэфрид взяла за правило – никто из мужчин, с которыми она порой утоляла нетерпение плоти, не должен оставаться в живых. Она потчевала их ядом, убивала во время сна или отправляла по их следам Орма. Великан был единственным, кого не постигла злая участь. Но он был нем и безгранично предан. Рагнар же, несмотря на страсть, читавшуюся в его глазах, был слишком своеволен и непредсказуем. К тому же Лебяжьебелая не желала его смерти.
        Снэфрид вернулась в Ротомагус незадолго до прибытия Ролло. Атли встретил ее с великими почестями, устроив пир в ее честь. Даже Франкон был вынужден велеть ударить в колокола при ее въезде в город. На пиру Лебяжьебелая сидела выше всех воинов и предводителей, однако в душе ее царил мрак – из-за рыжеволосой франкской девицы. Она чувствовала себя оскорбленной ослепительной юностью Эммы, ее красотой и осанкой прирожденной властительницы. Отложив баранью кость, которую усердно обгладывала, Снэфрид из-под опущенных ресниц стала наблюдать, как эта девушка изящно ест, касаясь пищи самыми кончиками пальцев, как с аппетитом, но без жадности отдает должное каждому блюду, как ополаскивает руки в чаше с душистой водой, которую держит прислуживающий ей мальчик. В груди Снэфрид выше прежнего поднялась волна бессильной ненависти. Она решилась. Она сжалась в комок, подобрала колени, вызывая ту тупую, разрушающую силу, после обращения к которой придется несколько суток в полном кошмаров оцепенении провести в постели. Снэфрид понимала, что не следует этого делать, это ни к чему не приведет, но уже не могла отказать себе в наслаждении причинить страдание рыжей. По вискам ее заструился пот, руки, державшие кубок, наполненный чистой водой, задрожали. Снэфрид не отрываясь смотрела на воду, и та вдруг стала исходить тонким паром, шевелиться, словно намереваясь закипеть. И тогда поверх золоченого края кубка она коротко взглянула на Эмму. О, это сладкое мгновение!
        Девушка уронила чашу с вином и схватилась за ворот, задыхаясь. Глаза ее сначала расширились, потом закатились, блеснули белки, и, хватая воздух, она стала заваливаться набок, на руки Атли, испуганно подхватившего ее.
        Всему помешал Ботольф. Только он один из присутствующих был свидетелем, как давным-давно Снэфрид тем же способом пыталась избавиться от Ингольфа Всезнайки. И он знал, что следует делать. Зайдя сзади, он что было силы рванул Снэфрид за косы, опрокинув ее на пол вместе с тяжелым креслом.
        Теперь Лебяжьебелая уже не шевелилась. С этой секунды она была бессильна, как мертвая мышь. Сквозь гул в ушах она слабо различала крики, ругань, топот тяжелых сапог. Словно в сотне миль от нее, Рагнар кинулся на Ботольфа… Ничего удивительного: стычки на пирах викингов были столь обычными, как руны на их клинках. Главное, чтобы никто не понял, почему Ботольф сделал то, что сделал, а сам он держал бы язык за зубами… Она думала об этом все время, пока люди Рагнара несли ее в закрытых носилках к башне. Снэфрид скрипела зубами, чтобы не завыть от нестерпимой боли в голове, не было сил пошевелить даже пальцем. С трудом она заставляла себя вслушиваться в слова Рагнара.
        – Подумать только, старый пес из Байе так нализался, что посмел поднять руку на саму королеву! Клянусь Рыжебородым, если бы нас не разняли, я вздернул бы его оскаленную башку на свою пику, отправляясь встречать Ролло!
        Он склонился к ней.
        – Что он сделал с тобой, Лебяжьебелая? Я боялся, что он повредил тебе спину. Ты была будто неживая…
        Но на третий день Снэфрид уже поднялась на ноги. Взглянув на себя в зеркало, она увидела темные круги под глазами, сухие морщины в углах губ. Слава богам, что в ее волосах не видна седина. Справившись об Эмме, она убедилась, что с той все в порядке. Очнулась после обморока, день промучалась с мигренью и опять поет. Снэфрид сжала кулаки. Выходит, она стала слабеть, если эта сила не причиняет вреда никому, кроме нее самой. Она словно состарилась на десять лет за те короткие мгновения.
        И вновь она брала ванны из молока ослиц, рабыни растирали ее тело благовонными маслами, по ночам она спала на досках вместо перин, покрывая лицо ломтями печени свежеубитых животных, имеющей свойство разглаживать кожу. Она пила теплую кровь ягнят – она молодит, насыщала волосы смесью из истолченных трав, яиц и сливок, а затем полоскала их в теплой розовой воде с уксусом, так что они блестели, как серебро. И когда она выехала верхом навстречу Ролло, никому бы и в голову не пришло, что это та бессильная, утомленная походом и измученная болью женщина, которую Рагнар Датчанин несколько дней назад доставил из Руана…
     
        Снэфрид вздрогнула, услышав стук открывшегося ставня. Ветер усилился. Теперь он неистово завывал, срывая черепицу с крыши. Женщина поднялась с ложа. Она озябла, в покое было темно. Время зажигать свечи. Да и пора узнать, привела ли нищенку старая Тюра.
        Снэфрид хотела было закрыть ставень, но отдаленный шум, донесшийся со стороны города, привлек ее внимание. Она слышала обычный перезвон колоколов в церквях христиан, но теперь к нему примешивались и хриплые звуки рогов. Город сиял огнями.
        – Что там происходит? – пробормотала Снэфрид. Не послать ли гонца, чтобы выяснить, в чем дело?
        Негромкий стук в дверь отвлек ее. Снэфрид улыбнулась: это робкое, едва слышное царапанье могло принадлежать только силачу Орму, ее слуге и любовнику.
        Когда она открыла, они обменялись взглядами, гигант накинул ей на плечи темное покрывало. В усадьбе стояла тишина, огонь горел лишь у ворот, на сторожевой вышке маячила тень воина. По двору, дабы никто не смел ни войти, ни выйти, бродила гигантская пятнистая кошка – редкостный леопард. Он уже дважды набрасывался на слуг, и его боялись не меньше, чем самой хозяйки поместья. Даже вооруженные стражники не решались спускаться с галереи над воротами, когда Орм выпускал из клетки этого хищника.
        Зверь потерся о бедро Снэфрид, словно ручной котенок, и басовито замурлыкал. Лебяжьебелая приучила его брать пищу у нее из рук. Кроме нее хищник признавал только Орма, который чистил клетку и кормил его, когда хозяйке было недосуг.
        Оставив зверя во дворе, Снэфрид стала спускаться в подземелье. Здесь царил полный мрак, ступени были выщерблены, пахло плесенью, но Снэфрид шла уверенно. Орм же отставал, оступаясь на старых камнях. Его всегда поражало умение госпожи ориентироваться в темноте. Но вскоре впереди, за дверью у входа в крипту, стал угадываться свет. Орм невольно прищурился, когда дверь распахнулась и Снэфрид решительно шагнула в проем.
        Крипта, подземная молельня христиан, сейчас ничем не напоминала о своем первоначальном назначении. В слабом свете коптящей лампы в углах выступали толстые колонны, поддерживающие свод в форме ручки корзины. На стенах еще оставались неясные следы росписи, правда, лишь под самым сводом, так как внизу краски совершенно облупились от сырости. Бородатый Бог Отец в нимбе и с греческим крестом над теменем с осуждением глядел на пришельцев глубоко посаженными византийскими глазами.
        Теперь это место было избрано для тайных и нечистых дел женщиной, слывущей ведьмой. На поставцах вдоль дальней стены виднелись черепа людей и животных – лошадей, клыкастых кабанов, длиннорогих туров. На вбитых в роспись свода крюках висели высушенные тушки летучих мышей, некоторые чудовищно огромные, с мордами выходцев из преисподней. Комки белой глины на широком столе, чучело филина, еще какие-то кости, а также ножи – из лучшего металла, сверкающие, как драгоценности, среди этих омерзительных предметов.
        Там, где прежде на небольшом возвышении располагался алтарь, теперь стоял бронзовый стол на изогнутых ножках, немного вдавленный посередине и имеющий в центре отверстие. К нему-то и направилась первым делом Снэфрид, коснувшись металла не менее ласково, чем перед тем гладила зверя. Только после этого она взглянула на маленькую изможденную женщину, кормившую грудью завернутого в тряпье младенца. Рядом с ней на корточках сидела старая Тюра, что-то монотонно напевая, раскачиваясь и громыхая костяными амулетами, подвешенными на просмоленной бечеве к ее клюке. Почувствовав на себе взгляд Снэфрид, Тюра подмигнула ей и, не переставая напевать, кивнула в сторону нищенки.
        Снэфрид приблизилась и увидела ужас в ее глазах. Веки женщины были изъедены болячками, сбившиеся колтуном волосы свисали набок, подхваченные убогим подобием заколки. Но ребенок у вздувшейся от молока груди был крупный, лобастый, с чистой кожей.
        «Даже таким тварям боги даруют способность производить потомство. Даже таким, но не мне», – промелькнуло в ее мозгу.
        Нищенка, дрожа, безотрывно глядела на госпожу с небывалыми разноцветными глазами.
        – Пресветлая, – залопотала она срывающимся голосом, – благородная госпожа! Молю, во имя Господа, скажи, что станется с моим дитятей?
        «Поздно же ты спохватилась. Об этом следовало думать раньше, до того как ты решилась принести его».
        – Сколько у тебя детей? – спросила Снэфрид.
        Та заморгала, пытаясь улыбнуться синими губами.
        – Много… Много живых, а некоторых уже прибрал Господь.
        – Какое же тебе дело до этого? Я дам тебе за него желтый металл. Ты сможешь целый год есть сама и кормить своих щенков.
        – Желтый металл?! – женщина, казалось, была поражена. На ее тупом лице появилось выражение благоговейного ужаса и восторга.
        – Но ты никому не скажешь, куда отнесла дитя.
        – Никому, божественная дама, нет!
        Она выпрямилась на коленях и попыталась поймать руку Снэфрид, но та резко отдернула ее, словно замахнувшись для удара. Нищенка тотчас съежилась, втянув голову в плечи. Когда она открыла глаза, беловолосая красавица протягивала ей золотой солид. У нищенки загорелись глаза. Она слышала о существовании золотых монет, но эта была первой, которую она видела воочию. Когда желтый металл лег в ее ладонь, она вздрогнула, словно он таил в себе жар огня, которым светился.
        Она так жадно вглядывалась в монету, что не обратила внимания, как продолжавшая напевать Тюра взяла у нее ребенка. Оторванный от груди младенец мяукнул, как котенок. Старуха зашикала и ткнула ему в губы вместо соски кусок сырого мяса.
        – А теперь убирайся, – властно велела Снэфрид.
        Нищенка вновь попыталась встать на колени и поцеловать ноги щедрой красавицы.
        – Покажи ей дорогу во двор, – приказала Снэфрид Орму.
        Он на какой-то миг вгляделся в нее, затем понимающе кивнул.
        Вернувшись вскоре, он помог развести огонь в печи и установить вокруг жертвенного стола тяжелые кованые треножники. Сама Снэфрид с заклинаниями зажгла толстые желтые свечи. Голос ее звучал монотонно и напевно. Старая Тюра, подвывая, вторила ей. Мерное течение ритуала не нарушили даже долетевшие извне вопли ужаса и боли и яростный рык леопарда. Только Орм, опустившись на каменный выступ стены, осторожно прислушивался.
        К тому, что должно сейчас произойти, Орм относился без трепета. Он еще не забыл, как и сам в походах иной раз забавы ради подбрасывал и ловил детей франков на острие копья. Любой отпрыск врага может вырасти воином, а Один не гневается, получая в жертву нежное мясо. Поэтому он спокойно наблюдал, как Снэфрид, взяв роскошный сосуд – христианскую чашу для причастия, всю в крупных самоцветах, – поставила ее под отверстием в столе. Младенец уснул было на руках завывающей Тюры, но заплакал и засучил слабыми ножками, едва его раскутали и уложили на холодный металл жертвенного стола.
        «Мальчик, – сухо отметила Белая Ведьма. – Сын, которого не пожелали послать мне боги».
        Ее сердце мучительно заныло от отчаяния и ненависти. Крик ребенка резал слух.
        Словно тень летучей мыши, носилась по крипте старая Тюра, творя в воздухе колдовские знаки, хриплым шепотом бормоча ужасающие заклинания.
        Снэфрид отпустила концы покрывала, и оно медленно сползло к ее ногам. Золотая парча платья вспыхнула в свете свечей. Медленно, преодолевая бешенство, вызванное плачем младенца, она стала распускать шнуровку.
        – Орм, оставь нас! – неожиданно приказала она.
        Великан нахмурился, но повиновался. Снэфрид всегда гнала его в решающую минуту, и это его сердило. Ему страстно хотелось взглянуть, как происходит жертвоприношение, но Белая Ведьма была неумолима. Что ж, его награда не за горами. После тайных обрядов Снэфрид всегда бывала особенно чувственной, и еще сегодня он подомнет под себя это припахивающее свежей кровью ослепительное тело.
        Когда он, выходя, приоткрыл дверь, вновь стал слышен истошный вопль нищенки. Снэфрид улыбнулась. Она не так глупа, чтобы оставлять свидетеля. На рассвете Орм подберет останки, а солид нищенки достанется ему за труды. Преданный, верный, как сталь, немой. Она ощутила томительную дрожь, вспомнив, каково чувствовать на себе его тяжесть. Ролло куда легче…
        – Ролло… – прошептала она. – Я всегда буду молодой для тебя.
        Она сбросила через голову полотняную рубаху.
        Ребенок исходил хриплым писком. Отвратительный, багровый от натуги червяк!..
        – Какое орудие подать, госпожа? – спросила Тюра, глядя на точеные бедра ведьмы с завистливой ненавистью.
        – Трехгранный нож.
        Твердая рукоять приятно охладила ладонь.
        – О великая Хель! – зашептала Снэфрид. – Ты получишь сегодня свое, но меня не тронь. Я отдаю тебе это дитя, чтобы ты не зарилась на мою красу. Мое время еще не пришло, о владычица смерти. Идум, Идум, душа юности, пусть сок твоих дарующих молодость яблок насытит кровь этого ребенка и войдет в меня!..
        Она вознесла нож, на миг подняла глаза к потолку и хищно улыбнулась бессильному Богу христиан. Пусть глядит, если ничем не может помешать…
        Короткий удар – и слабая жизнь поддалась стали. Тонкий писк, короткая конвульсия – и хруст вспарываемой плоти и хрящей. Сердце еще билось, когда ведьма жадно впилась в него зубами. Чужая жизнь, душа, юная сила должны были войти в нее. Она верила в это, знала, что так и случится, и испытывала острое наслаждение. Нежное, сладкое мясо – его не сравнить ни с одним из изысканных яств. Плотный комочек чужого естества, дающий новую молодость… Внутренности младенца еще дымились в сыром воздухе крипты. Тяжелые капли мерно падали в драгоценную чашу под жертвенным столом…
        Старая Тюра приблизилась к жертвеннику и склонилась над тельцем. Однако даже она не умела предсказывать будущее по внутренним органам жертвы и теперь с любопытством и ожиданием глядела на Снэфрид, слизывавшую кровь с рук. Наконец та опустила глаза – и отшатнулась. Безобразная гримаса исказила лицо Лебяжьебелой. Старая ведьма попятилась в ужасе.
        Одно и то же! Всегда одно и то же! Отливающий перламутром ком внутренностей лег налево, и только крошечная темная печень лежала по другую сторону тела, а это ясно предвещало полное одиночество… Даже кровь не брызнула в нужную сторону… Так уже бывало не раз, но Снэфрид не желала в это верить…
        – Быстрее, быстрее! – торопила ее старая Тюра. – Пока он еще теплый, пока в нем еще есть искра живого!
        Да, Снэфрид следовало спешить. Она наклонилась, погрузив лицо в теплое разверстое чрево, умывая его мягкой человеческой требухой, впитывая кожей юность свежей крови. Шея, грудь, живот, ягодицы – все должно отведать свежей мякоти… В какой-то миг, взглянув в бескровное личико младенца, Снэфрид вздрогнула. В широко открытых глазах без белков застыло выражение недоумения…
        – Теперь ты во мне, – почти беззвучно шептала Снэфрид. Звуки стекавшей в чашу крови казались ей слаще песен валькирий. Они значили одно: молодость, сила, жизнь, красота, любовь…
        Старая Тюра повизгивала от удовольствия, наблюдая, как ее госпожа омывает себя кровью. Она не желала отстать от нее, кое-что доставалось и ей.
        Стук капель прекратился.
        – Взгляни, довольно ли там? – в экстазе простонала Белая Ведьма.
        Старуха юркнула под стол и сейчас же появилась, держа сосуд с кровью. Снэфрид дрожащими руками приняла его. Ее глаза светились безумием, зубы скалились в потусторонней улыбке.
        В этот же миг раздались сильные удары в дверь. Обе женщины вздрогнули и переглянулись.
        – Как Орм смеет тревожить меня в такое время? – гневно вопросила Снэфрид. – Да пусть хоть настанет день Рагнарек – никто не смеет чинить мне помехи!
        Старуха глядела на нее, выпучив лягушечьи глаза.
        – А не Ролло ли это?
        Холодом окатило и Снэфрид. Она вся в крови, и повсюду здесь кровь… Что сможет она сказать мужу?
        Стук в дверь становился все более настойчивым. Чаша задрожала в руках у Снэфрид. Старуха хоть и была напугана не менее Белой Ведьмы, но сохранила присутствие духа.
        – Да хранит нас Урд! Ты все равно должна это выпить, Снэфрид. Я же пойду и узнаю, что случилось.
        Зубы у Снэфрид стучали о край сосуда, пока она пила. Кровь потеряла привычный вкус, она глотала ее через силу, давясь и расплескивая на грудь, в то время как расторопная Тюра гасила свечи, присыпала золой огонь в очаге, дабы во мраке нельзя было разглядеть, чем занята здесь супруга правителя Нормандии. Однако она переусердствовала и едва добралась до двери в кромешной тьме.
        В эти минуты Снэфрид, не боявшаяся ничего на свете, испытывала настоящий ужас. Мрак подземелья, уплотнившись, вдруг стал сжиматься вокруг нее. Она умела видеть в темноте и постепенно стала различать очертания предметов, и тем не менее ужас не покидал ее. Кровь младенца, сворачиваясь, высыхала на ней, разъедая нежный шелк ее кожи. Она смутно различала детский труп на бронзовом столе перед собой. Внезапно, повинуясь порыву, она схватила его и отшвырнула в сторону, услышав, как он мягко ударился об стену.
        – Я ничего не боюсь, – твердо проговорила Снэфрид и вдруг поняла, что если Ролло войдет сюда…
        Бадья с водой стояла совсем недалеко. С остервенением она принялась смывать с себя кровь. Какая жалость, она не успела как следует впитаться! Пожалуй, вскоре придется снова повторить обряд, но сейчас главное, чтобы Ролло ничего не заподозрил…
        Когда блеснул тусклый свет и с горящей плошкой в руке появилась Тюра, Снэфрид была уже одета. Старуха одобрительно кивнула, оглядывая ее.
        – Вот здесь еще пятно. И здесь…
        – Отстань. Скажи… это он?
        – Нет, но хорошо, что ты готова. Где труп?
        Снэфрид стукнула кулаком по столу.
        – Как же Орм посмел! Если это не Ролло…
        – Он прислал за тобой, моя светлокудрая валькирия… Ролло требует тебя в Руан. И явился за тобой этот бешеный, Рагнар. В поисках тебя они едва не разнесли все имение. К тому же на одного из людей Рагнара напал твой пятнистый зверь. Они изранили и связали его, а Орм был прав, подняв тревогу. Поспешим. Они ждут тебя во дворе.
        Снэфрид стерла с подбородка мазок крови. Сейчас она испытывала облегчение. Рагнар – не Ролло. Пусть подождет. В ее движениях вновь появилась прежняя плавная медлительность. Откинув назад испачканные кровью волосы, она стянула их в узел на затылке и не спеша закуталась в покрывало. Подземелье она покинула величественно, как истинная королева.
        – В чем дело, Рагнар? Почему такой шум?
        Датчанин со всех ног бросился к ней через весь двор. Искры летели от его факела. Остановившись, он продолжал дышать тяжело и разгоряченно.
        – О, я испугался! Этот зверь кого-то загрыз. А тебя нигде не было…
        – Этот зверь мой. И ты ответишь за то, что причинил ему зло, – ледяным голосом оборвала его Снэфрид.
        Это подействовало на него как ушат морской воды в декабре. Он выпрямился, отдышался.
        – Конунг Ролло требует тебя к себе.
        – Вот как? Прямо сейчас? Видят боги, меня это радует. Едва покинув мои объятия, он вновь…
        – Нет! – перебил ее Рагнар. Его костистое широкоскулое лицо стало злым. Он сообразил, что эта женщина попросту дразнит его. – Ролло зовет тебя на пир.
        – Он как будто не собирался так скоро устраивать праздник?
        – Это так. Но в Руан прибыл Бьерн Серебряный Плащ.
        – Бьерн?
        Это меняло дело. Бьерн отсутствовал в Нормандии почти год. Он ездил торговать, слал свои товары к Ролло, а потом из-за моря донеслась весть, что Бьерн вознамерился посетить Норвегию. Ролло считал это чистым безумием. От Бьерна давно не было вестей.
        – Ждите меня. Я еду в город. Эй, Орм, кликни слуг, пусть угостят воинов брагой.
        Она ушла, а Рагнар ждал, глядя на пляшущий огонь факела. Его люди выказывали нетерпение, зная, что в городе готовится пир. А здесь творятся странные дела. Огромная кошка, растерзанный труп во дворе…
        Им пришлось ожидать Снэфрид долго. Воины ворчали, опустошая один за другим мехи с брагой. Рагнар мерял шагами двор. Он сам напросился ехать за Снэфрид. Его неотвратимо тянуло к этой женщине! О Лебяжьебелая – прекрасная, величественная, манящая… Как она сражается – истинный берсерк. Она способна уложить троих, при этом руки у нее останутся нежными и тонкими. Рагнар помнил, как бережно она касалась его, перевязывая рану на плече. И несмотря на ее надменность, в бледной полуулыбке Снэфрид было обещание…
        – Ты не спишь ли, Рагнар?
        Он не слышал, как она подошла. Датчанин зашевелил губами, пытаясь что-то сказать, но только с силой выдохнул.
        Снэфрид была высока, почти одного с ним роста. Великолепная белая туника облегала ее стан, сверкая серебряным шитьем и жемчугом. Ярко-алый плащ на горностаевом меху, схваченный на груди золотым пекторалом, прикрывал плечи. Серебристые волосы были по франкской моде подняты и перевиты жемчужными нитями, а на лбу их сдерживал широкий золотой обруч, украшенный чеканкой. Эта прическа только подчеркивала изящество, с каким королева Нормандии несла на стройной шее свою великолепную голову.
        – Ты прекрасна, как сама Фриг, супруга Одина! – воскликнул Рагнар и невольно, как завороженный, шагнул к ней.
        Снэфрид не отстранилась. В уголках ее рта блуждала дразнящая улыбка. Ободренный ее благосклонностью викинг склонился к ней – и вдруг замер. Свет факела озарил ее лицо, и он увидел, что ее губы черны. Он узнал этот горьковато-сладкий запах и привкус и отшатнулся.
        – Кровь! У тебя на губах кровь!
        Снэфрид медленно облизала губы, продолжая улыбаться. В глазах ее светился вызов.
        – Хорошо, что ты сказал мне. Однако я не ожидала, датчанин, что такого воина, как ты, может испугать вид крови.
        Он что-то обиженно проворчал и снова попытался приблизиться. Но Снэфрид решительно отстранила его.
        – Едем, Рагнар. Меня ожидает мой господин.

    Глава 2

        – Это он привез для тебя. Подарок, – проговорил норманн, опуская на ларь у окна отрубленную голову.
        Девушка отшатнулась. Голова представляла собой ужасное зрелище. От бальзамов, препятствующих тлению, она посинела, скошенный на сторону рот был оскален в свирепой усмешке, борода висела сосульками от запекшейся крови, сморщенное веко было полуприкрыто, будто мертвец подмигивал.
        – Убери это! – воскликнула девушка, закрыв лицо ладонями. Затем она метнула сердитый взгляд на доставившего трофей норманна. – Не повредился ли разумом Ролло, велев отдать эту падаль мне?
        Рослый воин, светловолосый, но с темной, заплетенной в косицы бородой, недоуменно пожал плечами:
        – Он сказал, что тебе будет отрадно знать, что этого человека больше нет среди живых. По его словам, вы оба побывали у него в плену и он намеревался возвести тебя на погребальный костер сына. Эта голова принадлежала раньше бретонскому ярлу Гвардмунду.
        Теперь и Эмме показалось, что ей знакомы эти черты. Но что за дело ей до их счетов? Ролло отомстил этому человеку за то, что тот взял себе его меч Глитнир.
        Норманн продолжал:
        – Ролло считает, что ты не умеешь прощать обид и поэтому тебе доставит удовольствие посадить этот обрубок на копье под твоим окном.
        – Бог весть, что приходит на ум этому язычнику, – пробормотала Эмма и отвернулась, пряча улыбку. То, что даже в походе Ролло не перестает думать о ней, было приятно. Однако когда она вновь взглянула на воина, лицо ее было совершенно непроницаемо. – Вот что, Беренгар. Убери эту мертвечину, унеси куда-нибудь. А с Ролло я поговорю сама. Где он сейчас?
        Теперь и викинг улыбнулся – понимающе, но и с насмешкой.
        – Вряд ли ты увидишь его прежде, чем через несколько дней. Снэфрид Лебяжьебелая встретила его у пристани и увезла к себе в башню. Теперь ему незачем спешить в Ру Хам. Со всем отлично управится Атли, а Белая Ведьма слишком хороша, чтобы Ролло так скоро пожелал вырваться из ее объятий. Я сам видел, как он усадил ее в седло перед собой и направил коня к старому монастырю.
        Эмма опустила густые ресницы. Усмешка в глазах Беренгара исчезла. Он был из числа немногих воинов-северян, принявших христианство, прежнее его имя было Бран. Вот уже полгода он состоял телохранителем и стражником при Эмме, и все это время их отношения были превосходны. Возможно, потому, что Бран-Беренгар был обвенчан с подругой детства Эммы Сезинандой, которую он добыл для себя во время памятного похода на аббатство Святого Гилария-в-лесах, в котором выросли обе девушки. То, что он взял в жены захваченную христианку, был с ней добр и даже принял крещение, располагало к нему Эмму. Она была покладистой пленницей, а он не слишком суровым тюремщиком. Все это, однако, не мешало ему оставаться бдительным, подмечая даже ничтожные мелочи. Порой Эмме казалось, что этот викинг знает о ней куда больше, чем ей бы хотелось. Так и сейчас – она вспыхнула до корней волос, когда Беренгар пояснил:
        – Мужчины всегда так поступают после большого похода. К тому же Снэфрид жадна до Ролло и по доброй воле его не отпустит. Кто знает, быть может, боги наконец смилостивятся и подарят ему сына… Хотя ему стоило бы прислушаться к словам епископа и принять веру Христову. Новый бог может оказаться милостивее старых, и у Ролло будет наследник. Взять меня – едва я крестился, как Сезинанда подарила мне вон какого малыша. Ревет так, что, кажется, черепица с крыши вот-вот посыплется… Так как прикажешь распорядиться подарком Ролло?
        Эмма, почти не слушавшая окончание его речи, вздрогнула, услышав вопрос.
        – Да как угодно. Я не хочу его больше видеть.
        Повернувшись, она стала торопливо подниматься по деревянной лестнице к себе в покой.
        Беренгар пожал плечами. Подняв голову за волосы, он направился к выходу, окликнув по пути хлопотавшую во дворе статную светловолосую женщину в плотной шерстяной накидке.
        – Оэй, Сезинанда! Отнеси-ка это Ульву, пусть позабавится. Да не пугайся! Голова подкопчена и пропитана можжевеловым настоем. Запаха нет, вреда она не причинит, а Ульв пусть привыкает. Клянусь асами, мужчина не должен бояться трупов своих врагов!
        Эмма, вбежав к себе в покой, плотно захлопнула за собой дверь. С минуту она стояла, прижав ладони к щекам, затем подняла глаза. Перед ней, на деревянном резном треножнике, тускло мерцало большое зеркало из отполированного олова в позолоченной раме. Подобные зеркала были предметом, доступным только для самых знатных особ. Когда-то Эмме приходилось довольствоваться созерцанием своего отражения в стоячих водах заводи или в кадке с водой. Но за время плена она привыкла к роскоши. Привыкла к тому, чтобы в покоях всегда было тепло, привыкла к мягкой постели, изысканной пище три раза на дню, к тканям, ласкающим тело. Она была пленницей, но ее холили и берегли как редчайшую драгоценность. И плен этот не был бы ей в тягость, если бы не непременное условие: рано или поздно она должна была стать женой слабогрудого, чахлого юноши, к которому она не испытывала никаких чувств, кроме жалости и участия. Атли, брат Ролло, был бесконечно добр и внимателен к ней, и она платила ему той же монетой, но когда в его глазах возникал голодный блеск и он касался ее, все существо Эммы содрогалось и обращалось в камень. Атли, замечая это, становился печален, но она была благодарна ему за то, что он не настойчив и бесконечно терпелив.
        Однако рано или поздно его терпению придет конец, вернее – терпению его брата Ролло, который сам настаивал на ее браке с Атли. Одно воспоминание о нем вызывало в ней целую бурю чувств – от жгучей ненависти и отвращения до дрожи нежности и тепла, горячащего кровь.
        Эмма тряхнула головой, заставляя себя не думать о нем. Она испытала мучительное разочарование, когда поняла, что Ролло нет до нее никакого дела. Этот варвар прислал ей голову Гвардмунда, а сам умчался к той прекрасной и страшной женщине, которая владеет его душой. Что ж – он свободен и силен, за ним выбор.
        Она приблизилась к зеркалу. Из-за легкой дымки металлической поверхности на нее взглянула юная девушка, беспокойное очарование которой не могла остудить холодная полированная твердь.
        Эмма любила разглядывать себя. Сознание собственной красоты служило ей опорой, ободряло ее. Вскинув голову, она повернулась, окидывая себя взглядом. Она не была рослой, но казалась величавой благодаря горделивой осанке, умению держаться с величавой грацией. Это было врожденным. Ее стан был еще по-детски невесом, но грудь полна и высока, а шея стройна и округла, как стебель лилии. На покатые плечи тяжелыми волнами падали медно-рыжие блестящие волосы, казавшиеся особенно яркими в сочетании со сливочно-белой кожей лица, пунцовыми губами, темными дугами бровей и огромными глазами – каштаново-карими, глубокими и словно искрящимися в глубине золотистыми искрами.
        Она улыбнулась – и на ее щеках появились ямочки, и тем не менее Эмма не могла подавить вздох.
        Приподняв руку, она коснулась пальцем белесой полоски шрама на скуле. Это Ролло рассек ей лицо кулаком в боевой рукавице. Ей не следует ни на миг забывать о том, при каких обстоятельствах состоялось их знакомство, и уж тем более не следует тосковать о нем.
        – Прекрати! – приказала Эмма себе. – Тебе нет дела до этого жалкого язычника.
        И все же ее улыбка выглядела вымученной. Тайная, не подвластная Эмме сила владела ею, заглушая доводы разума, заставляя ее мучительно тянуться к тому, кто стал ее поработителем, хозяином, кто столь властно намеревался распорядиться ее судьбой.
        Машинально она оправила шнуровку своего серого, почти монашеского одеяния. В зеркале отражалось сверкающее великолепие разложенного на сундуке у стены наряда – того, что она собиралась надеть, когда стало известно о приближении Ролло. Она отвернулась от треножника с рамой и шагнула к стене. Настоящий тяжелый византийский шелк, почти черный, но с переливами от огненно-пурпурного до густо-малинового, расшитый тяжелыми золотыми цветами вдоль края и рукавов. Она хотела поразить Ролло, увидеть вновь в его глазах то восторженное изумление, с которым он порой глядел на нее. Она еще ни разу не надевала этот наряд – подарок герцога Роберта к Рождеству. Вернее, не герцога, а его супруги – Беатрисы Вермандуа. Она мечтала облачиться в него и выйти навстречу Ролло – как подлинная принцесса франков, не как пленница, вынужденная носить лишь то, что дадут… «Белая Ведьма увезла его в свою башню. Она слишком хороша, чтобы Ролло скоро пожелал освободиться от ее объятий».
        – Пусть! – вдруг воскликнула Эмма. – Мне совершенно безразлично!
        Она грубо затолкала чудесное платье в ларь, хлопнула тяжелой крышкой и сама уселась сверху.
        – Ролло – варвар, язычник, приспешник Сатаны. А она – ведьма, к тому же она его жена. Мне ли беспокоиться из-за них?
        Она все еще взволнованно дышала. Сняв с крюка изогнутую лиру, Эмма принялась перебирать струны. Музыка, бывшая частью ее души, всегда успокаивала ее. Небеса даровали ей голос, который завораживал людей. Еще в детстве ее прозвали Птичкой, и Ролло произносил это прозвище с каким-то лишь одному ему свойственным выражением.
        Эмма вновь тряхнула головой. Звук струн, чистый и мелодичный, слился с ее чарующим бархатистым голосом. Но едва зазвучали слова простой любовной песенки, Эмма резко ударила по струнам и умолкла. Нет, она не станет петь эту песню. То, о чем в ней говорится, слишком похоже на то, что она сейчас чувствует…
        Ей хотелось заплакать: наверняка станет легче, но слез не было. Давным-давно, ожесточившись в невзгодах, она утратила божественный дар слез. Позднее ее заново научили смеяться – но не плакать… Вместо этого она пела, и музыка приносила облегчение. Однако не всегда. Вот и теперь тяжелое холодное раздражение душило ее, комом подступало к горлу. Следовало отвлечься, занять себя чем-то важным. О, она вовсе не тосковала в Руане. Ей даже нравилось здесь. Сейчас она отправится на пристань или в церковь, пойдет взглянуть, как идет строительство новой часовни у собора, или начнет возиться с крохотным сыном Сезинанды. В библиотеке епископа Франкона все еще хранится множество неразобранных свитков, таящих немало интересного…
        Но она не сделала ни шагу. Уперев подбородок в изгиб рогов лиры, Эмма погрузилась в воспоминания.
        Это случилось уже более года назад. Она сама отперла клетку, в которой ее чудесно обретенный родич герцог Нейстрийский вез из Бретани в свой город Париж пленного викинга Ролло, и освободила его. Она не могла не сделать этого, ибо их судьбы переплелись самым странным и причудливым образом, и, ненавидя Ролло, она тем не менее страдала, зная, что того ждут пытки и страшная казнь. Но едва Эмма помогла ему освободиться, в ту же секунду она сама оказалась его пленницей.
        – Как ты мог так поступить со мной?!. – кричала она, вырываясь из его железных объятий, когда могучий конь увлекал их прочь от лагеря войск Роберта Нейстрийского. Ролло же отмалчивался, направляя скакуна на север, и лишь крепче сжимал ее стан, когда она начинала метаться в седле. В конце концов Эмма немного успокоилась, смирившись с неизбежным, и внезапно с изумлением почувствовала, что рада тому, что они вместе. Руки викинга были властны, но в них была и успокаивающая надежность, а сердце подсказывало ей, что ее похититель не причинит ей зла. Они столько пережили вместе, что все, сделавшее их врагами, осталось далеко в прошлом. Ролло не раз спасал и защищал ее, рискуя при этом жизнью. Успокоившись, Эмма поудобнее устроилась в седле и заявила, что намерена вздремнуть, раз изменить ничего нельзя. Ролло на это лишь негромко рассмеялся, добавив:
        – Больше всего, Птичка, мне нравится в тебе то, что никогда не скажешь заранее, что придет тебе в голову.
        Он, как всегда, пытался подразнить ее, но Эмму это не задело, ибо в голосе его была теплота. Она ощутила, как викинг расправляет складки ее плаща, заботливо укутывая ее, а затем почувствовала легкое прикосновение к волосам, растерянно поняв, что, по-видимому, это поцелуй. Почти отеческий, как те, которыми награждал ее аббат Ирминон, ее воспитатель… Ролло замучил его, допытываясь, где хранится золото монастыря… Нет, сейчас она не станет думать об этом. Надо продолжать жить. И, возможно, рядом с Ролло.
        Весь остаток пути она продремала в его объятиях, пока на рассвете вдали не показалась земляная насыпь с частоколом – древний город Лаваль, в котором теперь хозяйничали норманны, подвластные Ролло.
        На этом очарование и окончилось. Ролло, едва соскочив с коня, направился к бурно приветствовавшим его воинам, веселый и оживленный, будто и не проделал долгий путь верхом после изнурительного франкского плена. На испуганно озиравшуюся девушку он даже не глядел, а когда его соотечественники полюбопытствовали, что за рыжеволосая спутница сопровождает его, небрежно бросил, что это подарок для младшего брата.
        Тогда Эмма еще не знала языка северян и не подозревала о своей участи. Оставаясь в полном неведении, она, утомленная дорогой, крепко уснула в отведенном ей срубе, а когда проснулась, узнала, что Ролло покинул Лаваль. Она не сразу поверила в это, сердилась, грозила и требовала немедленно позвать его сюда. Седоусый, кряжистый норманн с бритым по франкскому обычаю подбородком, усмехаясь, молча глядел на нее, а затем заговорил на самом ломаном франкском наречии, какое только Эмме доводилось слышать:
        – Твой господин Ролло Нормандский отбыл в свой город Ру Хам. Меня зовут Ботольф Белый, но франки прозвали меня Ботто. Можешь и ты называть меня так. Именно мне многославный Ролло препоручил доставить тебя в Ру Хам, к его брату Атли, который избрал тебя для себя. Что ж, давно пришла пора младшему обзаводиться женщиной…
        Эмма отказывалась верить. Действительно, Ролло не раз говорил ей, что она принадлежит его брату, которому он обещал сберечь ее. Но как могло быть, что после всего, что им пришлось пережить, он и в самом деле готов отдать Эмму другому? Ролло не щадил себя, оберегая ее, он был так заботлив… И так смотрел на нее!.. «Власть всегда была у тебя», – сказал он, и она оказалась настолько глупа, что поверила, позволила этой отравленной стреле вонзиться в ее сердце и убить в ней всю ту благородную ненависть, что стояла между ними. Больше того – она была готова принадлежать ему, отдать душу и тело!.. Язычник, мерзкий пособник дьявола!.. О, как же она его ненавидит!
        Ее везли в Руан незнакомые ей норманнские воины. Они обращались с ней по-доброму, однако на каждом привале ее связывали, а рядом всегда находился бдительный страж.
        – Почему бы вам и еще не увеличить мою охрану? – язвительно вопрошала Эмма у седоусого Ботольфа.
        Старый воин никак не реагировал на ее выпады. Из всех сопровождавших ее викингов только он один немного знал язык франков. Эмме волей-неволей пришлось прислушиваться к норвежской речи, запоминать слова, и Ботольф помогал ей в этом. Вместе с тем держался он с нею крайне сухо, обращаясь к пленнице лишь по мере необходимости. Порой она ловила на себе пристальный взгляд его маленьких, ярко-голубых и холодных, как ледышки, глаз.
        – Ролло сказал, что ты дочь графа из Байе и его жены Пипины. Странно, что он оставил тебя в живых, ибо знает, как умер его отец, первый завоеватель этого края великий Ролло Пешеход. Я был в Байе, когда его убили, сам положил динарии на его остывшие веки. А теперь его сын подарил тебе жизнь… Хотя ради Атли старший брат готов и небо и землю перевернуть и даже ввязаться в спор с самой Хель.
        – Я приемная дочь графа и графини, – отвечала Эмма. – В моих жилах нет их крови.
        Ботто хмыкал в усы, а на каждом привале по-прежнему стягивал ей руки и ноги сыромятными ремнями, давая караульному наказ не спускать с пленницы глаз.
        Эмма злилась, но старый великан лишь сумрачно усмехался:
        – Ролло предупредил, что ты хитра, коварна и ни о чем не помышляешь, кроме побега. Я дал слово, что у тебя будет столько же возможностей к бегству, как у коровы, пытающейся взлететь. Атли Нормандский ждет свою избранницу в Ру Хаме, и я водворю тебя туда – это так же верно, как сама судьба.
        Эмме становилось нестерпимо грустно. Разумеется, она обязана Атли жизнью, еще в Сомюре он был мягок и добр с ней. Но помимо своей воли она ждала новой встречи с Ролло, теша себя грешной и несбыточной надеждой, что все переменится по его мановению.
        Ее иллюзии рассеялись как дым, едва они прибыли в Руан. Здесь она наконец повстречалась с Ролло. В дождливый день, в пелене тумана, мимо нее пронесся величественный воин на горячем вороном коне – пронесся, чтобы истаять как видение. В ее воспоминаниях Ролло оставался бродягой в лохмотьях с ножом за поясом, теперь же ее глазам предстал господин, правитель в богатом плаще, сколотом на плече сверкающей фибулой, в сияющем венце, стягивающем длинные волосы и увенчанном треугольным зубцом над бровями. Даже в этот хмурый день он показался ей окруженным светлым ореолом власти и могущества. Плечо в плечо с ним ехала его королева. Эмма, жалкая и озябшая, прикрытая грудой отсыревших шкур на скрипучей телеге, с замиранием сердца смотрела на эту исполненную величия светлокудрую красавицу. Так вот какова та, что владеет сердцем сурового викинга, та, с которой он не желает расставаться, даже несмотря на бесплодие ее чрева! С тайной дрожью Эмма почувствовала на себе странный взгляд необычных глаз супруги Ролло – черного и почти прозрачного, как опал. В следующий миг величественная красавица проследовала далее. Ролло же, хотя и задержался, едва взглянул на нее, обменявшись двумя словами с Ботто…
        Струны арфы горестно отозвались, когда Эмма задела их рукой. Она отставила инструмент и огляделась. Ее привели в эту комнату – озябшую, утомленную, павшую духом. Как и сейчас, здесь было тепло и уютно: выбеленные стены, двойное арочное окно, разделенное пузатой витой колонной, украшенной резьбой. В узкие переплеты окна вставлены тонкие роговые пластины, сквозь которые проникает свет. Но тогда день стоял столь сумрачный, что в комнате царил полумрак, по углам горели высокие бронзовые светильники в виде драконов на треножниках, держащих в пастях масляные плошки. Здесь все уже было готово к ее прибытию: вышитые подушки на скамьях вдоль стен, пол, устланный тростником, лира. И это зеркало, в котором она, бледная и изможденная, разглядывала свое осунувшееся лицо, прилипшие к вискам мокрые, побуревшие пряди… Образ прекрасной супруги Ролло все еще стоял перед нею, и Эмма невольно сравнивала ее с собой – и сравнение было вовсе не в ее пользу. Так вот почему так спешил Ролло в Руан! Ей ли тягаться с этой красавицей?
        Она была так удручена, что не заметила, когда появился Атли. Он помог ей снять плащ, был оживлен, суетился, не зная, чем угодить. Эмма равнодушно глядела в его лицо – худое, с торчащим, как рыбья кость, носом, со скошенным подбородком. Хороши были только глаза – синие, мягкие, полускрытые падавшими на лоб гладкими каштановыми волосами.
        – Я так счастлив, что вновь вижу тебя, Эмма! – твердил он. – Я днем и ночью думал о тебе. Когда же Ролло сообщил, что Ботто сопровождает тебя, я считал часы, оставшиеся до нашей встречи. Тебе нравится твой покой? Он расположен в пределах епископского дворца. Рядом храм, и тебе, наверное, будет приятно посещать службы. Мой друг, епископ Франкон, ждет тебя, ибо я много беседовал с ним о тебе. А в этом ларе я собрал для тебя всевозможные инструменты: лиру, лютню и даже свирель, хотя это вовсе и не женский инструмент. Мне сказали, что ты любишь музыку.
        Он закашлялся, прикрывая лицо, и отвернулся. Его бесплотное тело под синей туникой содрогалось, он вынужден был опереться на ларь. Когда же он пришел в себя, Эмма жестко проговорила:
        – Я, безусловно, твоя рабыня, но если ты прикоснешься ко мне – я убью себя.
        У Атли плескалась боль в глазах, но, когда он заговорил, голос его звучал ровно:
        – Ты не рабыня, Эмма. Я люблю тебя, ты краше всех женщин, которых я знал. Мне самому не по душе тебя неволить, и я хотел бы одного – стать твоим другом. Может, потом, когда-нибудь… Я…
        Он снова закашлялся, и Эмма в смущении отвернулась. Однако, когда Атли вновь заговорил, упомянув о том, что Ролло сторонник того, чтобы они с Атли вступили в брак, заявила, что она принцесса франков и не в праве распоряжаться собой.
        – Я знаю, – улыбнулся Атли. – Ролло уже отправил гонцов в Париж. И тебе ничто не грозит, ибо мой брат обещал герцогу Нейстрийскому, что с твоей головы ни один волос не упадет, если Роберт не предпримет военных действий против норманнов.
        Эмма приглушенно ахнула. Так вот для чего она понадобилась Ролло! Залог мира, порука сделки, трофей, из-за которого можно торговаться с Робертом.
        – Твой дядя принял это предложение, Эмма, – продолжал Атли, – выдвинув только одно условие: никто не должен знать, что ты из рода франкских правителей. Ибо он уверен, что ты стала наложницей Ролло, и считает это позором для франков. Мой брат не стал разубеждать его, но по просьбе герцога заявил, что ты – дочь графа Беренгара из Байе. Надеюсь, ты не станешь возбуждать гнев моего брата, утверждая иное. Ролло дал герцогу слово, и будет весьма прискорбно, если ты не станешь считаться с его волей.
        «Я все это время только и делала, что шла вразрез с его волей», – подумала Эмма, но что-то подсказывало ей, что дерзкий бродяга, сносивший ее выходки, и гордый правитель, едва удостоивший ее взглядом, – совсем разные люди. Поистине, не следует выказывать чрезмерное своеволие. Теперь она лишена главного оружия – уверенности в своей красоте. Женщина, что была рядом с Ролло, слишком прекрасна, и Эмма почувствовала себя совсем слабой и уязвимой. Больше того – совершенно несчастной.
        С этого дня она стала покорной пленницей. Атли не слишком докучал ей, и Эмма была признательна ему за это. Он был беспрестанно занят, но вечерами находил время навестить ее.
        В первые же дни ее пребывания в Руане он, как и обещал, представил ее епископу Франкону. Тот чем-то напомнил Эмме ее наставника отца Ирминона – столь же рослый, тучный, с темными живыми глазами. Однако, если в лесном аббате многое осталось от простолюдина, каким он и был рожден, во Франконе Руанском с первого взгляда чувствовался потомок старинного галльского рода. И в том, как он держался, и в речи священнослужителя, и даже в том, как он расправлялся с обильными трапезами, которые столь любил.
        – Тебе не стоит падать духом, – заявил ей достойный прелат, играя аметистовыми четками, зерна которых проворно скользили между его удивительно подвижных и тонких для столь внушительного корпуса пальцев.
        – Я справлялся о тебе у норманнских братьев, – так он именовал Ролло и Атли. – Жизни твоей ничего не угрожает. Более того, Роллон обещал франкскому герцогу, что ты будешь жить в обстановке, подобающей твоему званию.
        – О да! – усмехнулась Эмма. – А сообщил ли норманн моему сиятельному дядюшке, что желает уложить меня на супружеское ложе со своим хворым братцем?
        Епископ слегка приподнял тонкие, слегка подкрашенные брови.
        – А разве ты еще не спишь с ним?
        И, увидев, как возмущенно вспыхнули глаза девушки, усмехнулся:
        – Значит, Атли не так уж много требует от тебя. Что же тогда тебя не устраивает?
        Они стояли под порталом недостроенного и уже полуразрушенного собора Святого Уэна. Тяжелая арка входа все еще хранила следы былых пожаров. В свое время норманны взяли штурмом и сожгли это аббатство, теперь же они ничего не имели против, если руанские христиане восстановят его. Однако строительство велось неимоверно медленно из-за нехватки рабочих рук и средств, а также из-за нежелания язычника Ролло выслушать просьбы епископа и оказать хоть какую-то помощь.
        Эмма глядела в сырой мрак, клубившийся в проеме арки.
        – Никому до меня нет дела, – грустно проговорила она. – Даже для дяди я стала всего лишь разменной монетой в его игре. Поэтому единственное, о чем я хочу попросить вас, преподобный отец, – это позволения удалиться в одну из Христовых обителей.
        Епископ Франкон пожевал пухлыми губами.
        – Не скрою, дитя мое, правитель Нормандии Роллон наделил меня кое-какими полномочиями в отношении моей паствы. Однако вряд ли он позволит мне взять под свое покровительство такой неслыханный трофей, как франкская принцесса, в чьих жилах течет кровь Робертинов и Каролингов.
        – Но ведь я всего лишь безымянная пленница! – горячо возразила Эмма, поднося сжатые кулачки к лицу. – И это удручает меня более всего.
        – У каждого из нас свой крест, – с горечью произнес Франкон. – Я вынужден идти на постоянный сговор с язычниками… Что же до твоих цепей… Дитя мое, ведь и Спаситель побывал в оковах, а мы почитаем себя его последователями. Твоя доля высока. Подумай, Эмма, послужить залогом мира – великая честь. Поэтому не ропщи, укрепи сердце и гордись участью, доставшейся тебе.
        Эмма фыркнула, попыталась сказать что-то еще, но промолчала. Епископ улыбнулся:
        – К тому же я взял бы грех на душу, благословив тебя примкнуть к сонму невест Христовых. У тех, кто готов удалиться от мирской суеты, не должно быть столь яркого блеска в глазах и манеры столь горделиво вскидывать подбородок.
        Эмма вспыхнула:
        – Ваши слова, преподобный отец, таковы оттого, что вы столь долго прожили бок о бок с этими варварами. Только поэтому вы отговариваете меня от лучшей участи, о которой только может помыслить истинная христианка.
        Франкон приподнял брови, словно взвешивая ее слова, и снова по его сочным губам скользнула лукавая усмешка.
        – Ты неглупая девушка, Эмма. Да, мне приходится без устали лавировать в мирской суете, отыскивая пути, пригодные для тех и других. Но одно я знаю твердо…
        Взгляд епископа стал суровым.
        – Мой первейший долг перед Господом – сделать все, чтобы не дать разгореться кровавой резне в этих землях, а уж затем поразмыслить над тем, как вырвать эти заблудшие души из толпы поклонников дьявола и поместить их в лоно нашей святой матери церкви…
        От череды воспоминаний Эмму отвлек негромкий стук в дверь. Уже стемнело, и до нее донесся мягкий голос:
        – Эмма, ты здесь?
        Девушка невольно улыбнулась. Атли так и не избавился от робости перед ней. Как-то он вошел, когда она выбиралась из лохани с теплой водой, и следствием этого стала неукротимая вспышка ее гнева. Эмма дулась неделю, не желая разговаривать с ним, и Атли выглядел как побитая собака. Помимо воли она сравнивала братьев. Ролло не придал бы ни малейшего значения подобной мелочи, в лучшем случае она бы его позабавила. Но Атли всякую размолвку с Эммой воспринимал мучительно, и хотя она и продолжала играть свою роль пленницы, им обоим давно было известно, кто у кого в плену.
        – Входи же, Атли.
        Он вошел, склонив голову в приземистой арке дверей. Он был высок, как и все викинги, но тонок, словно стебель тростника на ветру.
        – Почему ты одна в темноте?
        Атли кутался в долгополый темный плащ. Маленькая шапочка из тюленьей кожи без полей была надвинута до бровей. Его наряд свидетельствовал, что он только что вернулся со складов, расположенных в дальнем конце города, где вел учет доставленных накануне товаров.
        – Ты был занят целый день? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Много ли привезено из Бретани?
        – Видят боги, весьма. Походы моего брата всегда удачны, и закрома Руана теперь полны до краев. Сам Ролло отправился отдыхать, и все легло на мои плечи. – Ты опечалена тем, что Ролло не посетил тебя? – словно прочитав ее мысли, негромко спросил юноша немного погодя.
        – Какое мне до него дело? – запальчиво воскликнула Эмма.
        Резко поднявшись, она подошла к Атли, быстрым движением поправив его сбившийся плащ.
        Эмма не могла различить в полумраке выражения его лица, но поспешила убрать руку, когда Атли склонился, чтобы коснуться ее губами.
        – С чем ты пришел ко мне?
        Она слышала его неровное дыхание, но, когда Атли заговорил, голос его звучал ровно.
        Оказалось, что он явился всего лишь для того, чтобы позвать Эмму в город. Там сейчас оживление – викинги пируют после похода, пылают костры, устраиваются игрища. Собрались толпы горожан, музыкантов, бродячих фокусников, поводырей медведей.
        – Конечно же, я готова! – оживленно откликнулась Эмма, накидывая расшитое яркой тесьмой покрывало. Что ей Ролло! Она будет веселиться напропалую!
        У большого моста через Сену воздух казался густым от дыма и чада жарившихся на гигантских кострах туш. Толпа шумела на все лады, Эмма смеялась, пробираясь сквозь нее вслед за Атли.
        – Пиво! Кому подогретого пива!
        Кричали по-норвежски, но Эмма уже понимала эту варварскую речь. Она хохотала, глядя, как рослый, голый по пояс норманн зачерпывает огромным ковшом из котла пенный напиток и плещет его в тянущиеся со всех сторон роги. Здесь были и сжившиеся с норманнами франки, и воины Ролло. Эмма уже не удивлялась, видя, как запросто братаются с варварами ее соотечественники.
        Жир быков и свиней с треском и шипением стекал на угли, вспыхивая синими огнями.
        Эмма получила свой ломоть полусырого свиного окорока, еще дымящийся, приправленный чесноком и травами, и впилась зубами в душистое мясо. Люди вокруг тоже торопливо ели, среди них попадались и нищие – когда еще им удастся так набить брюхо. Викинги шумели, каждый стремился громче других поведать о своих подвигах, они перебивали друг друга, толкались, хлопали по плечам, хохотали, показывали столпившимся горожанам золотые гривны, наручи, хвастали дорогим оружием. От костра к костру бродили увешанные мехами продавцы вина – анжуйского, бургундского, аквитанского. Пришельцы с севера, привыкшие к франкскому питью, щедро трясли мошной, пили, разливали, иные пели, иные погружались в дремоту. Под звуки бубна плясал медведь, толстый монах в засаленной рясе, обнявшись с язычником, учил его петь латинскую литанию. У разрушенной часовни близ моста оставалось свободное пространство, и здесь шла игра «в кошку». На перекладине, лежавшей на столбах, был подвешен на веревке бочонок, и мужчины, пуская коней с места в карьер, проносились под ним, взмахивая палицами. В бочонке исходила истошным криком живая кошка. Эмма уже привыкла к этой жестокой игре и, посмеиваясь, примкнула к толпе зрителей. Тому из играющих, кому удавалось разбить бочонок и освободить злополучную тварь, доставался приз. Призов было немало – из общей доли добычи, которая никому не досталась по жребию. Поэтому и состязающихся было в избытке. Там и сям сходились в схватке борцы. На открытом пространстве между костров двое воинов, с завязанными глазами и связанные за щиколотки короткой веревкой, пытались оглушить друг друга мешками с песком. Не видя противника, они то и дело промахивались, сбивая друг друга с ног, падали. Эмма хохотала до слез, глядя, как они нещадно тузят друг дружку, не причиняя, впрочем, особого вреда. Зрители криками подбадривали состязающихся, повсюду заключались пари. В толпе было немало и женщин. Скандинавки, отказавшиеся от своих традиционных покрывал, подобно франкским девушкам, носили головные обручи с подвесками, а на груди – медные броши. Попадались здесь даже рабы в ошейниках. Сегодня их не заставляли работать, они тоже выпили и угостились у костров. Наконец Эмма увидела, как здоровенный грузчик-франк одолел в борьбе норманна, и хохочущие викинги вручили ему приз – кусок сукна, в который тот завернулся, как в плащ, и стал приплясывать под всеобщий хохот и битье в ладоши.
        Гремела музыка – варварски громкая – рожки, бубны, тамбурины, слышалось нестройное пение. Эмма не заметила, как оставила Атли далеко позади, пробираясь туда, где начались танцы. Она отведала хмельной браги, разрумянилась, глаза ее заблестели.
        Молодежь танцевала у костров, подпрыгивая, притопывая и поднимая пыль, казавшуюся розовой в свете пламени. Хоровод сменился франкским танцем, когда все разбились на пары. Эмму сразу же увлек в круг черноволосый кудрявый парень – она знала его – Аудинг-бочар. Он был хорошим мастером, сумел выкупить себя из рабства, но уходить из Руана не стал. В Нормандии при Ролло франкам жилось подчас лучше, чем где-либо еще, и заработки были вовсе не плохи. Второй танец Эмма плясала уже с норманном – бородатым, хмельным, но отчаянно желавшим обучиться скакать на франкский манер.
        – Ты оттопчешь мне все ноги, Кетель, – смеялась, увертываясь, Эмма.
        – Эх, Птичка, кабы ты ведала, как славно вновь видеть тебя, как славно воротиться домой!
        Земля Нормандии уже стала для них домом…
        Вскоре рядом возник Атли.
        – Погоди, Кетель. Дай и мне разок сплясать с невестой.
        – Клянусь копьем – ты счастливчик, Атли Нормандский, – уступая ему девушку, проговорил викинг. – Взял в невесты такую красавицу – истинную лозу покровов!
        Эмма уже привыкла к иносказаниям варваров, находя в них своеобразную поэзию. Смеясь, она положила руки на плечи Атли. Он коснулся ее нежно, не сводя с ее лица блестящих глаз. Покрывало у девушки сползло на плечи, волосы рассыпались, позвякивали серебряные браслеты на ее запястьях. Вся она, с головы до пят, казалась невесомой и звенящей.
        – Красивее тебя нет никого во всей Нормандии!
        «Ролло так не считает», – мгновенно промелькнуло в голове Эммы, и сейчас же она отогнала мрачные мысли. Общее внимание ей льстило, веселье толпы возбуждало, как хмельное питье. И все же она еще надеялась, что Ролло вернется сегодня в Руан.
        Внезапно она вздрогнула, заметив над толпой костистое, суровое лицо конного воина. Возвышаясь в седле, он пристально глядел на нее, насмешливо кривя тонкогубый рот. Рагнар Датчанин! Ее враг, насильник, свидетель ее позора и смертельного унижения! Датчанин кивнул ей и небрежно бросил руку на рукоять притороченной у седла секиры. Эмма метнулась прочь, не обращая внимания на оклики Атли.
        Пробившись сквозь толпу, она остановилась лишь у пристани, в темноте, среди сложенных штабелями смоляных бочек. Спрятавшись в их тени, она проглотила соленый ком давней обиды и боли. Нет, никогда ей не сжиться с чужаками-северянами, никогда не забыть первой встречи с ними.
        – Ролло!.. – шепнула она, то ли выплескивая гнев, то ли ища в его имени опору.
        В отблесках многочисленных огней тяжело катилась Сена, омывая тяжелые быки старинного моста. Глыбы, из которых они были сложены, помнили еще времена римлян. Они казались вытесанными руками гигантов, которым оказалось под силу покорить мир, оставив о себе память на многие века.
        Эмма глядела на низкие, мощные арки моста, вспоминая, как год назад она точно так же стояла здесь. Шел дождь, и вода во вздувшейся реке поднялась почти вровень с пролетами. По течению плыли щепки, мусор и бревна подхваченных паводком жилищ. Позади Эммы топтались ни на миг не покидавшие стражники, но ни один из них не вступился, когда к ней приблизился Рагнар. Датчанин был одним из ярлов Ролло, близким к нему человеком, и викинги не посмели перечить, когда он схватил Эмму за руку и заглянул ей прямо в глаза. Эмма попятилась, а он надменно улыбнулся, и глаза у него скверно заблестели.
        – Надо же! Птичка из Гилария! А я-то не верил слухам.
        Он говорил по-франкски невнятно. Когда-то он прикидывался немым, дабы не выдать себя. Первый враг, которого Эмма встретила на своем пути.
        Презрительно глядя на нее, Рагнар фыркнул, поводя усами, и так же, как и сегодня, огладил древко секиры за поясом.
        – Ну как, красотка, узнаешь своего первого мужа?
        Эмма бросилась прочь, не разбирая дороги. Размытый берег заскользил у нее под ногами, но внезапно ее подхватила чья-то сильная рука и оттащила от кручи.
        Это был Ролло. Неведомо, почему в этот миг он оказался рядом, но она тотчас узнала его.
        – О, Ролло!
        Она припала лбом к его плечу, прячась от ледяного дыхания зла, которому он и сам был причиной.
        Ролло осторожно взял ее за подбородок. По лицу Эммы текли струи дождя, но она улыбнулась ему.
        – Где же ты был так долго? Почему не приходил?
        В его серых прозрачных глазах вдруг вспыхнуло что-то, как дальняя зарница. Но лишь на миг. В следующую секунду лицо его стало жестким и он повернулся к Рагнару, заговорив на своем языке. Однако Эмма поняла, уроки Атли не прошли даром.
        – Я ведь велел тебе не трогать ее, Рагнар!
        Датчанин ответил отнюдь не смиренным взглядом.
        – Но ты не велел мне кланяться ей в пояс! Да, я имел ее так, как пожелал, и сделал это по твоему же приказу, Рольв!
        Пряча лицо на груди Ролло, Эмма почувствовала, как вспухают бугры его мышц.
        – Ступай прочь! Но, клянусь Одином, это не последнее мое слово.
        Он накинул на Эмму свой плащ и повел ее меж тесно стоящих домов и амбаров, где, несмотря на непогоду, стучали молотки и визжали пилы, – Ролло приказал строить новые жилища вместо смытых наводнением. Эмма шла за ним как привязанная. Такое знакомое ощущение – следовать за Ролло, находиться под его защитой и покровительством. Это взволновало ее куда больше, чем она могла предположить.
        К тому времени, когда они оказались во владениях епископа, Эмма взяла себя в руки и держалась прохладно и учтиво.
        Атли был крайне обеспокоен случившимся и во всем винил старшего брата. Зачем он держит непокорного Рагнара в Руане, если тот распространяет в городе дурные слухи об Эмме?
        Эмма стояла у дымного очага, протягивая к огню озябшие руки. Подошло время трапезы, служанки накрывали на стол. Стук их деревянных подошв о плиты пола и перезвон посуды мешали Эмме отчетливо слышать разговор братьев, но ответ Ролло все же донесся до нее.
        – Если мне и следует кого-либо винить в том, что случилось, Атли, то только себя. Тот день для меня – как гноящаяся рана.
        Он произнес это негромко, и девушка в первый миг даже не была уверена, что не ослышалась. Она замерла, сердце ее вдруг застучало с неимоверной силой. Она поняла, что не ошиблась, когда после короткой паузы разобрала, как Ролло глухо пробормотал сквозь сцепленные зубы:
        – Никогда не прощу себе!
        В комнате запахло гороховой похлебкой. Дородная служанка водрузила на стол полный до краев котел и подняла крышку. Ролло встал, собираясь уходить, накинул плащ. И тотчас Эмма круто повернулась к нему:
        – Разве вы не останетесь разделить трапезу с нами?
        В ее глазах была просьба. Ролло заколебался, теребя левой рукой фибулу плаща.
        – Но…
        Эмма заставила себя дерзко улыбнуться.
        – Вы, Ролло, нередко посещаете нашего благодетеля – его преосвященство епископа Франкона, бываете в этих чертогах, но меня и Атли словно избегаете. Разве Атли не брат вам? Или там, откуда вы родом, не принято навещать своих родичей?
        Только сейчас она поймала себя на том, что говорит о себе и Атли как о семье, но юноша уже просиял. Ролло же оставался мрачен, глаза его смотрели сурово. Но когда и брат присоединился к приглашению Эммы, наконец кивнул.
        – Именно сегодня мы ожидаем у себя епископа Франкона, – продолжал Атли, с улыбкой поглядывая то на невесту, то на брата. – Я велю откупорить бочонок со старым анжуйским, которое и ты, и епископ столь цените.
        С этого дня Ролло стал у них частым гостем. Он являлся усталый и зверски голодный, но всегда был приветлив. Нередко между ним и епископом Франконом вспыхивали споры, но вместе с тем трудно было не заметить, что оба спорщика весьма симпатизируют друг другу. Эмма уже знала историю, как во время первого появления Ролло в Руане Франкон вышел к нему навстречу с горсткой горожан и признал его власть, умоляя взять город под свое покровительство. Франкон сам поведал Эмме о событиях тех дней:
        – Город был дотла разрушен. Даже старые стены Ротомагуса не устояли перед подкопами и стенобитными орудиями норманнов. Уцелели лишь кое-какие постройки на острове, где стояло аббатство Святого Мартина, там укрылись последние уцелевшие жители. И когда нам стало известно, что викинг Ролло бросил якоря своих драккаров у стен аббатства, мне не оставалось иного, как с десятком своих монахов выйти к нему навстречу и просить о снисхождении. Так же поступил и мой предшественник – епископ Виттон, когда Ролло Пешеход явился в Руан. Потом, правда, поползли слухи, что Пешеход погиб, но Ротомагусу от этого было не легче, ибо уж слишком много язычников становились здесь лагерем, а вели они себя не лучше, чем челядь из свиты Сатаны. Один из них, Сигурд, что потом ходил на Париж, умертвил престарелого епископа Виттона, велев искупать его в смоле, привязать к шесту и поджечь, будто живой факел. Епископство перешло ко мне, и было это отнюдь не благом, если вспомнить кончину моего предшественника. Когда я выступил во главе процессии к якобы возвратившемуся Пешеходу, я был вполне готов принять мученическую смерть. Но, к моему изумлению, вместо старого пирата я узрел совсем еще молодого человека, в чем-то похожего на прежнего Пешехода, но куда более статного и любезного. Он смеялся, глядя на нас, но когда мы опустились на колени и просили его распространить на нас свою власть и покровительство – стал серьезен. Когда же мне удалось поговорить с ним, я убедился, что этот юноша вовсе не глуп и планы его не лишены здравого смысла. Именно в них я усмотрел прямую выгоду для нас, христиан града Ротомагуса.
        С тех пор Франкон стал одним из ближайших советников Ролло и служил ему верой и правдой. Викинг ценил его тонкий расчетливый ум, считался с ним и терпел даже его высокомерие и заносчивость. Ибо Франкон, даже пребывая в зависимости от Ролло, всегда держался так, словно оказывает язычнику благодеяние одним своим присутствием. Эмма, однако, отлично знала, как высоко ценит Ролло Франкон, сколь высокого он мнения о его достоинствах правителя. Даже те непримиримые диспуты, что они вели во время трапез, несмотря на горячий нрав норманна и надменность прелата, всегда оставались в пределах дозволенного.
        Франкон был истинным гурманом, и Эмма следила, чтобы в дни его и Ролло визитов на столе появлялся отменный ужин. Она любила эти вечера, когда в тесном покое с выбеленными известью арками над головой и камином из красного кирпича дрожал ясный отблеск пламени, пахло доброй едой, а за окном шумел, как порожистая река, дождь. Франкон, в лиловой камилавке, с двойным подбородком, утопающим в меховом вороте его епископского облачения, плавно простирал пухлую руку с тонкими, почти дамскими пальцами, брал с деревянного блюда пирожок с начинкой из чесночной колбасы и осторожно отведывал, стараясь не забрызгаться обжигающим мясным соком. Эмма с наслаждением глядела, как святой отец ест. Викинги этого не умели. Даже Ролло поглощал пищу шумно, в молчании и с жадностью. Небрежно отвернув широкие рукава туники, он рвал рыбу руками, отхватывал ножом здоровенные ломти мяса, птичьи кости так и хрустели на его крепких зубах.
        Атли же почти не прикасался к еде – сидел, зябко кутаясь в короткую меховую накидку. Его знобило, он тяжело дышал. В непогоду он всегда чувствовал себя гораздо хуже, хотя и старался крепиться.
        – Эмма, – наконец обратился к девушке Ролло, – правду ли говорит Франкон, что ты хочешь уйти в монастырь?
        Он говорил, продолжая жевать, слова звучали невнятно, и от этого его речь казалась исполненной пренебрежения. Эмма нахмурилась.
        – Об этом одном только и помышляю.
        Она не задумывалась, что этими словами ранит Атли. Их острие было нацелено в Ролло. Но тот лишь рассмеялся, вытирая запястьем губы, блестевшие мясным соком.
        – Так, значит, красавица Птичка решила присоединиться к ноющим невестам Распятого, чей небесный жених что-то не больно и торопится к ним?
        Эмма возмущенно отставила чашу со сливками и взглянула на епископа, словно ища у него поддержки, но Франкона, казалось, сейчас интересуют только пирожки. Тогда Эмма ударила кулаком по столу:
        – По крайней мере это лучше, чем стать супругой язычника!
        – И все же, когда Атли решит, ты станешь его женой. Уж если твоя знатность мешает ему уложить тебя под свое одеяло, как простую девку, вас следует поженить. Пусть меня утащит Локи, если я понимаю, чего он медлит. Или тебе не по вкусу эта красотка, а, Атли?
        – Эмма согласна стать моей только тогда, когда я приму крещение, – сдержанно отвечал юноша.
        – А вот этому не бывать! – с шумом отодвинув блюдо, воскликнул Ролло. – Мои воины скажут: он предал отеческих богов, как на него положиться во всем остальном?
        Атли справился с коротким приступом кашля.
        – Многие из наших соотечественников уже приняли Бога христиан. И я полагаю, что Христос очень силен в этой земле, наши же боги немощны вдали от родины. Ко мне не станут хуже относиться, если я последую обычаю франков. Разве мы не носим те же одежды, что у них, не строим жилища на их манер? Что изменится, если мы примем крещение и признаем их Бога? Ведь Тор и Один не требуют, чтобы им поклонялись, как Иисусу. Мы можем приносить им жертвы, коль в том возникнет нужда, но если при этом нам придется ходить к обедне и есть вместо мяса рыбу во время поста, они не будут на нас в большой обиде.
        Эмме такие речи казались кощунственными, Франкон миролюбиво улыбался, Ролло начал сердиться.
        – Это ваши происки! – указывал он перстом на епископа и девушку. – Вы пользуетесь тем, что Атли не воин и поэтому не склонен чтить воинственных повелителей Асгарда. Вы льете ему по капле яд в уши, внушая, что слабым надлежит поклоняться богу слабых!
        – Почему ты решил, что Христос покровительствует лишь слабым? – с елейной кротостью вопросил Франкон. – Спаситель готов принять в свое лоно всякого, уверовавшего в него. Твоя удача, Ролло, удвоится, если ты познаешь истинного Создателя.
        Ролло вызывающе захохотал.
        – У человека столько удачи, сколько ему отпущено.
        – Аминь, – осенил себя знамением епископ. – И все же тому имеются свидетельства. Византийский историк Сократ повествует о бургундах, живших к востоку от реки Рейн. Они постоянно воевали с гуннами, но редко одерживали победы. И тогда их вождь решил креститься и привести к Христу свой народ, полагая, что раз уж старые боги не на их стороне, то новый сможет им помочь. И удача не заставила себя долго ждать. Правитель гуннов вскоре умер ужасной и позорной смертью. Так исполнилось пророчество Писания, грозящее гибелью всем неправедным правителям. А затем, с Божьей помощью, бургунды разбили наголову троекратно превосходящие силы противника.
        Осведомленность епископа Руанского всегда поражала варваров и вызывала невольное почтение. Но если Атли искренне восхищался Франконом, то Ролло он занимал скорее как интересный собеседник во время пиров. Он никогда не брал на веру его ученые россказни, зачастую возражал, доказывая свое.
        Эмма не раз принимала участие в их спорах, но далеко не всегда чистосердечно. Ведь Ролло настаивал на том, чтобы она дала согласие Атли, выказывая полное равнодушие к ней. Ни разу ей не довелось увидеть в глазах язычника того восхищения, какое возникало в них, когда она в изодранном платье и со спутанными волосами бродила с ним в лесах Анжу и Бретани.
        И хотя его пренебрежение сердило Эмму сверх всякой меры, делало ее язвительной и подчас грубой, она со все большим нетерпением ждала Ролло, печалясь, когда он не приходил. Но стоило ей увидеть его силуэт сквозь пелену дождя, услышать его голос, его дерзкий громкий смех, как сердце ее принималось учащенно биться и она ощущала томление во всем теле.
        Вот тогда-то Эмма и становилась дерзка и надменна, недоумевая в то же время, почему этот полудикарь с величавой осанкой правителя так притягивает ее.
        – Тебе не следует быть с ним столь резкой, Эмма, – говорил Атли. – Ролло терпелив до поры, но придет время – и ты узнаешь его ярость.
        О, лучше бы она испытала его гнев, чем это насмешливое равнодушие! И Эмма была вне себя от радости, когда ей все же удавалось пробиться сквозь броню высокомерия Ролло. Он оставался холоден к ее женским уловкам, но ее голос – Эмма благословляла небеса за этот дар! – растапливал ледяную стену, которую конунг столь усердно возводил между ними.
        Атли слушал ее пение с отрешенным и мечтательным видом, епископ Франкон впадал в созерцательную задумчивость, даже стражи у входа прекращали свой гомон и, приподняв завесу, замирали, опершись о древки копий. Лицо же Ролло… Нет, она не ошибалась, – в его глазах вспыхивала нежность. Эмма бросала на него быстрый взгляд, опасаясь разрушить очарование, – и снова все ее внимание сосредоточивалось на струнах.
        Часто он просил спеть о маркграфе Роланде, вассале ее предка, императора Карла. Эмма подчинялась, желая доставить ему удовольствие, хотя знала, что именно эта песнь будит в нем совсем иные чувства. Ролло слушал ее в напряжении, глаза его горели воинственным огнем. Эмма пела о том, как Роланд был окружен врагами и принял смерть, не сдаваясь и желая сломать свой меч Дюрандаль о скалу, дабы тот не достался неверным.
        Ролло вскипал, как вода от раскаленной стали.
        – Клянусь землей, морем и небесами – то был герой, достойный пиров Валгаллы! Видят боги, когда я думаю о том, что меч из рода Пешехода, сверкающий Глитнир, по сей день остается в лапах гнусного Гвардмунда… Помни, Эмма, настанет день, когда я швырну к твоим ногам голову этого выродка, позорящего племя данов!..
        Все это Эмма вспоминала, когда, вернувшись из города, погасила светильники и легла вместе с Атли на широкое ложе. Даже в полной темноте она чувствовала, что юноша не отрывает от нее глаз. От Атли слегка пахло вином, дышал он с натугой. Эмма лежала, закинув руки за голову и наблюдая, как отсветы тлеющих в очаге углей скользят по крестовинам дубовых балок перекрытий. Спустя минуту она почувствовала, как Атли приблизился, и привычное отвращение, с которым она ничего не могла поделать, возникло в ней. Рука юноши скользнула по ее груди.
        – Ты вынуждаешь меня оставить тебя, Атли! – Голос ее дрогнул.
        Она знала меру своей власти над ним. Атли с горестным вздохом отвернулся и глухо произнес:
        – Я понимаю тебя, Эмма… Эта встреча с Рагнаром… И все, что тогда случилось… Но я так люблю тебя и буду терпелив…
        Желая утешить его, Эмма пробормотала:
        – Все будет по-другому, Атли, когда ты примешь крещение…
        Это была заведомая ложь. Но что ей оставалось?
        Атли еще долго ворочался, потом затих. Во сне он задыхался, дыхание со свистом и клокотанием вырывалось из его груди. Эмма отодвинулась на самый край постели, перебирая в памяти, как вышло, что она стала делить с этим несчастным юношей ложе.
        Это произошло вскоре после того, как Ролло удалил их из Руана, обеспокоенный попыткой Роберта Нейстрийского выкрасть у норманнов пленницу. Похищение было подготовлено крайне скверно. Люди герцога схватили ее, когда она отправилась взглянуть на строительство часовни в обители Святого Уэна. Шел дождь, она как раз выходила из часовни, когда какие-то дюжие незнакомцы набросились на нее, зажали рот и скрутили, когда же Эмма стала вырываться, заломили ей руки за спину. Она защищалась отчаянно, напуганная сверх всякой меры. В конце концов ее телохранители прибежали на шум и отбили ее. В чем, собственно, дело, она поняла только тогда, когда двоих из нападавших зарубили на месте, а еще двоих отправили для допроса в пыточную. Ролло, когда ему донесли о происках Роберта, пришел в неописуемую ярость.
        – Я поклялся всеми богами, что ты никогда не сможешь бежать от меня! – ревел он, тряся Эмму так, что, казалось, у нее оторвется голова. Она едва нашла силы выкрикнуть, что для нее самой это было полной неожиданностью.
        Ролло, наконец, оставил ее, почти отшвырнув от себя. Глаза его потемнели от бешенства.
        – Ну смотри же!.. Клянусь – теперь уже памятью предков, – если я дознаюсь, что ты была в сговоре с ними…
        Эмму вдруг охватил нешуточный гнев.
        – Глупец! Разве стала бы я поднимать шум, если бы участвовала в сговоре? Один Бог видит, как я сейчас жалею, что оказалась так глупа и не позволила этим людям избавить меня от тебя!
        Она попятилась, когда Ролло порывисто шагнул к ней. Однако, заметив приближающегося к ним Атли, бросилась к нему и прижалась к юноше, ища у младшего из братьев защиты.
        В ту ночь в окнах старой башни за рекой долго горели багровые отсветы огней. Эмма стояла в каменной лоджии старого аббатства, кусая пальцы и не сводя глаз с башни. Там пытали тех, кто осмелился проникнуть в Руан и пытался помочь ей вырваться из плена. Она сама не сознавала, что сейчас чувствует. Все мысли ее перепутались, как перепутались нити ее судьбы. Чего она хочет? Может быть, единственного – однажды утром проснуться среди цветов, которые принес Ролло?..
        Утром явился Атли. Они сидели за столом, но Эмма не могла заставить себя проглотить ни крошки. Атли же ел с редким для него аппетитом.
        – Они заговорили скоро и были красноречивы. Потом Ролло велел их обезглавить и прокоптить головы в дыму можжевельника. Сегодня утром их отправили в Париж, к герцогу Роберту. Именно он прислал этих людей.
        Эмма и без того догадалась обо всем. Но полной неожиданностью для нее явилось известие, что они покидают Руан, ибо Ролло, не желая больше рисковать, отправляет их в Фекан, одну из приморских крепостей, где сосредоточен преданный ему гарнизон.
        – Там тяжело с продовольствием, – не глядя в обеспокоенное лицо девушки, продолжал Атли. – Мне придется следить за всем, а также и за прибывающими в порт Фекана кораблями…
        Однако из этого ничего не вышло. Атли слег, едва их драккар спустился к устью Сены. Море было неспокойным, сквозь вязкий туман едва виднелись силуэты чаек. Берега исчезли во мгле. Атли задыхался, лежа в шатре из шкур на носу корабля. Всем теперь заправлял молодой викинг Херлауг, друг и помощник Атли. Обычно веселый и смешливый, теперь он выглядел крайне обеспокоенным.
        – Пожалуй, ему лучше вернуться, – сказала, наконец, девушка. – В Руане ему никогда не становилось так скверно.
        По щекам Херлауга, рябоватым от давно перенесенной оспы, разлилась бледность. Он свел к переносью белесоватые брови.
        – Приказ Ролло нельзя отменить, – проговорил он. – Надеюсь, когда мы прибудем в Фекан, монахи помогут ему…
        Однако и по прибытии Атли не почувствовал себя лучше. Его перенесли в старое аббатство Святого Ваннинга, в главной башне которого расположился отряд викингов, а на заднем дворе доживали свой век с дюжину старых монашек. Их аббатиса слыла искусной врачевательницей, но Атли от ее снадобий стало еще хуже. Тогда Херлауг позвал языческого годи из капища, в котором викинги приносили жертвы по благополучном прибытии в Нормандию. Жрец явился, опираясь на клюку, его седые волосы свисали до пояса, а борода достигала колен. Эмма содрогнулась – так этот язычник походил на патриарха друидов Ваархена, который намеревался сжечь ее на жертвенном огне – и поторопилась покинуть покой, где лежал Атли, столкнувшись у входа в башню с вереницей простоволосых пожилых женщин, бренчавших бесчисленным множеством костяных и бронзовых амулетов. Перепуганные монашки разбегались от них в разные стороны, торопливо бормоча молитвы.
        – Это вещуньи, – пояснил сидевший на ступенях Херлауг. – Они умеют говорить с богами и упросят их освободить Атли от душащей его Мары.
        – Но несет от них, словно они родились в кошаре, – язвительно заметила Эмма. В ней было не более почтения к священнослужителям северян, чем у викингов к Писанию.
        Спустя пару часов Эмма не выдержала и поднялась наверх. Еще на галерее она услышала едкую вонь и увидела дым, пробивавшийся сквозь щели двери, ведущей в покой Атли. Не на шутку испугавшись, она бросилась туда, однако, оказавшись за дверью, оторопело замерла. В темном помещении с закрытыми ставнями нельзя было продохнуть от дыма едких трав, которые с завыванием бросал в жаровню бородатый годи. Его растрепанные помощницы, стеная и вопя, кружились вокруг ложа, на котором исходил беспрерывным кашлем больной юноша. Он глухо стонал, откидываясь на окровавленные подушки, пока женщины-жрицы, притопывая и хлопая в ладоши, творили в дыму колдовские рунические знаки.
        Эмма сама едва не захлебнулась чадом. Старухи остановились и гневно замахали на нее, но девушка, растолкав их, бросилась к окну и рывком распахнула его.
        – Убирайтесь все вон! – неистово закричала она и, схватив забытый у резного изголовья священный посох годи, принялась колотить перепуганных жриц с таким остервенением, что те опрометью, голося, ринулись к выходу. Со жрецом пришлось повозиться несколько дольше. Они таскали друг друга по комнате, ухватившись за посох и браня друг друга на разных языках, до тех пор, пока в покой не вбежал встревоженный Херлауг. Добрую минуту он изумленно глядел на обоих, а потом захохотал, словно утратил разум. Эмма опомнилась первой. Отбросив посох, она воскликнула:
        – Прогони этого смердящего пса, Херлауг! Пусть убирается, если не желает, чтобы я донесла правителю Нормандии, что он намеревался уморить его брата!
        Старик, кипя от ярости, едва не бросился снова на девушку, но Херлауг, все так же хохоча, подхватил его под мышки и выставил за дверь. Однако когда он вернулся, лицо его омрачилось – он увидел окровавленную рубаху и подушки Атли.
        – Вот что, Херлауг, – сказала Эмма викингу. – Теперь я сама буду его лечить. Прикажи принести теплого красного вина, меду и масла. А также вели очистить очаг от этой дряни и доставить сюда побольше сухих можжевеловых дров. Отныне в этой комнате должны топить только можжевельником.
        Херлауг, возможно, и опасавшийся, что разгневанный годи и его вещуньи накличут на эту девушку порчу, все же велел их прогнать подальше и выполнил все ее указания. Уже к вечеру Атли стало немного лучше. Кашель стихал, кровотечение прекратилось, на скулах появился румянец. Впрочем, это был неестественный, пятнистый румянец, скорее свидетельствовавший о болезни, нежели о выздоровлении. И все же дышалось ему свободнее, и он смог разговаривать.
        Эмма, устроив его голову у себя на плече, полулежала рядом и поила Атли из рога горячим вином с медом и растопленным маслом. Юноша обливался потом, но в то же время его бил сильнейший озноб.
        – Не уходи, Эмма, – взгляд его был умоляющим. – Не покидай меня!
        – Успокойся, успокойся. Я теперь все время буду рядом.
        Эмме было жаль юношу до слез. Только теперь она поняла, как дорог он ей. Он любил ее, а главное – был ее единственным другом, верным и совсем нетребовательным. И она осталась на его ложе и в эту ночь, и во все последующие, когда Атли и в самом деле стал поправляться. Он был так слаб, что приникал к ней, как ребенок, обнимал и так затихал, лишь его негромкое хриплое дыхание слышалось под низким сводом, сливаясь с потрескиванием можжевельника в пылающем очаге. Эмма клала в ноги постели нагретые, обернутые полотном камни. Атли била дрожь, и она согревала его теплом своего крепкого, совершенно здорового тела. Ночи они проводили как двое детей, нуждающихся друг в друге, как брат и сестра, но отнюдь не как возлюбленные…
        Однажды утром Эмма проснулась от странного и довольно неприятного чувства, что за ними кто-то наблюдает. Подняв голову от плеча Атли, она повернулась и застыла, широко распахнув глаза.
        В белесом свете раннего утра в изножии их ложа стоял Ролло. Он возвышался над ними как утес, с застывшим лицом и плотно сжатыми жесткими губами. То, что Эмма прочла в его взгляде, было непересказуемо.
        Девушка в растерянности попыталась натянуть на себя медвежью полость. Покой за ночь остыл, очаг угас, от стен тянуло каменной сыростью. Почти машинально Эмма отметила, что Ролло все еще в дорожном плаще. Неужели тотчас по прибытии он поднялся сюда?.. Зачем он вообще появился здесь?..
        – Ролло…
        Викинг вышел столь стремительно, что она не успела задать свой вопрос. Спрыгнув с ложа и стуча зубами от холода, она стала торопливо одеваться. Но когда она, даже не затянув шнуровку сапожек, выбежала на галерею, то успела только увидеть, как мелькнул силуэт в светлом плаще, и расслышать удаляющийся стук подков.
        – Не могу взять в толк, зачем приезжал Ролло? – заметил позднее Херлауг. – Он прибыл еще затемно, прошел наверх, а затем сразу вернулся, кликнул своих людей и умчался. Даже лошадям не дал остыть. Не связано ли это с тем, что он получил мое известие о том, что Атли занемог? Однако по такой распутице вряд ли гонцы уже успели добраться до Руана…
        – Он убедился, что Атли пошел на поправку, – ответила Эмма, и в голосе ее звучало странное торжество. В ее сердце вновь ожила надежда…
        Эмма тяжело вздохнула, откидывая роскошное покрывало из барсучьих шкур. Внезапно она ощутила блошиный укус, и мысли ее сразу вернулись в привычную колею. Необходимо завтра же велеть пропарить все меховые покрывала и проследить, чтобы в тростник на полу добавили полыни. Следует также поменять сбившееся сено в ложах и пройтись по щелям кипятком. Кузнецу Одо пора заказать новые решетки на окна в нижний зал… Такие, как он выковал для аббатства в Уэне. Ох, сколько у нее завтра дел – не перечесть. И завтра, возможно, приедет Ролло… Она улыбнулась, засыпая.
     
        Но Ролло не появился и на другой день.
        Погрузившись в дела, Эмма долго не решалась спросить о нем, однако непроизвольно поглядывала время от времени на широкие ворота аббатства, ожидая увидеть рослую фигуру всадника, услышать дерзкий мальчишеский смех.
        Во время трапезы она все-таки обратилась к Атли, но тот разочаровал ее.
        – Ролло никогда так скоро не покидает супругу, – ответил юноша.
        Эмма украдкой оглядела его. Атли был одет, как франк: широкая светло-коричневая туника до колен с вышитым алым и белым шелком узором повыше локтей и по краю, стянутая в талии чеканным бронзовым поясом с серебряной пряжкой. Широкие льняные штаны были перевиты до колен ремнями, прикрепленными к узким башмакам. На голове – кожаная островерхая шапочка с ремешком под подбородком, на тонких запястьях – богатые браслеты. Достаточно рослый, Атли был, однако, узок в плечах, с впалой грудью. При свете солнца, лившегося в распахнутые окна, было особенно заметно, что хоть он и молод, но лицо у него старообразное и болезненное, с яркими пятнами нездорового румянца на скулах. На Эмму он не глядел, хотя и ощущал на себе ее взгляд.
        Атли повторил:
        – Сегодня он вряд ли расстанется со Снэфрид. Она его жена, ему есть за что испытывать благодарность к ней.
        Эмма отвернулась. Атли имеет в виду действия Белой Ведьмы в дни набега данов. Но здесь и другое. Атли сердится, потому что в нем говорит ревность, которая вспыхнула, когда они после Рождества вернулись с побережья в Руан. Эмма тогда не была в силах скрывать, как ей не терпится обратно. Пребывание в Фекане, череда однообразных пустых дней становились для нее почти невыносимыми. Она одиноко бродила среди руин старого поселения, часами в гавани ожидала кораблей викингов. Но море без конца штормило, порт был почти пуст, как и город. Во всем чувствовались упадок и оскудение. Люди выглядели изможденными. Нищие, похожие на скелеты, толпились у ворот гарнизона викингов, жадно вдыхая запах соленой трески, которую норманнские женщины варили в котлах под открытым небом. Порой варвары делились с ними остатками пищи, но при этом заставляли хулить своего Бога и возносить хвалу Одину. Из-за миски варева люди в отрепьях дрались насмерть.
        Эмма возвращалась в монастырь. Старая аббатиса, горбясь у очага и суча желтыми пальцами грубую нить, рассказывала:
        – Когда проклятые распяли Христа, святой Никодим собрал капли божественной крови в полый посох, изготовленный из фигового дерева, и пустил его по воде. И угодно было небесам, чтобы воды принесли этот посох к меловым скалам близ Фекана. Тогда же франки и основали здесь монастырь. А место это поименовано было Фицекампус – от слова «смоковница». Это язычники зовут его Фекан. Некогда Фицекампус был богатым городом, а монастырь процветал. Много паломников шли издалека, чтобы поклониться священной крови. Увы! Лукавый обольстил франков, сманил на стезю блуда и обмирщения, и кара не заставила себя долго ждать – норманны ворвались как черный смерч на земли Каролингов, сея ужас и насилие. Я была почти дитя, когда язычники разорили Фицекампус и осадили нашу обитель. Матушка-настоятельница и сестры решили обезобразить себя, дабы насильники не прельстились ими. Это привело норманнов в неистовство, и они безжалостно истребили невест Христовых. Лишь те, что не коснулись себя, удостоились милости: язычники позволили им взять мощи основателя обители святого Ваннинга и уйти в земли, где еще почитают Христа. Я же и оставшиеся сестры… Да что говорить – ты сама видишь, сколь жалкое существование мы влачим…
        Эмма слушала, завороженно глядя на крохотный язычок лампады. Норманны разрушили и аббатство Святого Гилария близ Сомюра, где она жила, убили тех, кого она любила. Она поклялась отомстить, но как вышло, что она свыклась с насилием и научилась улыбаться врагам? А худший из них, Ролло, разбудил в ее душе совсем иные чувства.
        О, как она обрадовалась, когда он прислал из Руана за нею и Атли! И пока их драккар шел вверх по Сене, Эмма считала часы, вглядываясь вдаль. С этим повелением в Фекан прибыл Бран, и она не сразу распознала в этом приветливом воине озверевшего викинга, который торопливо насиловал под частоколом обители Гилария ее подругу Сезинанду. К своему удивлению, она узнала, что Бран женился на своей пленнице, принял крещение и христианское имя Беренгар, ибо Сезинанда настояла, чтобы они были обвенчаны в церкви.
        – У нас скоро будет дитя, – весело сообщил он Эмме, – и Сезинанда уверяет, что Христос милостив к нам, а значит, непременно родится сын…
        Эмма, не отрывая взгляда от берегов, спрашивала:
        – Чем же не хороша дочь? Всякое дитя – милость Господня.
        На утесах вдоль берега маячили длинные колья, на которых скалились черепа с остатками бород и волос, – так Ролло сообщал воинственным соплеменникам, что ждет их, ежели они посмеют вторгнуться в его владения. Бран с усмешкой косился на них, потом, помедлив, отвечал:
        – Дочь… Что ж, тогда придется принести жертву побогаче старым богам, чтобы они смягчились и вторым ребенком оказался мальчик, воин. В любом случае я доволен тем, что женился на Сезинанде. Хоть она и не ведет свой род, как наши женщины, от небожителей Асгарда, она хорошая жена, настоящая подруга викинга.
        Эмма подолгу беседовала с ним. От Брана она узнала, что появление Ролло связано с тем, что в город прибыло новое посольство Роберта Нейстрийского с целью убедиться, что с Эммой из Байе все обстоит благополучно. В то же время девушке отчаянно хотелось верить, что не только эта причина заставила Ролло возвратить их с Атли в Руан.
        И снова ее надеждам не суждено было сбыться…
        – Вот она, вглядись получше, колокольный страж, – произнес Ролло, подтолкнув Эмму к рослому, богатырски сложенному аббату из Парижа. – Как видишь, выглядит она лучше некуда. Что может случиться с женщиной, которую я отдал своему брату? Пока Атли благосклонен к ней, она будет жить не хуже франкских принцесс.
        Эмма, немного испуганная и растерянная, стояла на бревенчатом настиле пристани под пронизывающим январским ветром, позабыв преклонить колена перед благословившим ее преподобным Далмацием. Сейчас она видела лишь смеющегося Ролло в широком, волчьего меха, плаще – как он обнимает Атли, как солоно подшучивает над ним и Эммой. И еще – Белую Ведьму, Снэфрид, жену Ролло. Та восседала на богато убранном скакуне, кутаясь в светлый горностаевый мех, недоступная и холодная, как магический кристалл. И в то же время Снэфрид, прежде едва удостаивавшая Эмму взглядом, сейчас разглядывала ее с величайшим вниманием. На ее лице блуждала хищная полуулыбка. Однако Ролло этого как бы и не замечал. Прыгнув в седло, он что-то проговорил, склонившись к супруге. Эмма метнула на обоих рассерженный взгляд, и вдруг Ролло, уже разворачивая коня, улыбнулся ей и ускакал следом за Лебяжьебелой.
        Уже вечером аббат Далмаций, звеня надетой под сутану кольчугой, спросил:
        – В Париже только и говорят, что дочь графа Беренгара из Байе стала наложницей Роллона Нормандского. Однако выходит, что вы, дочь моя, живете во грехе с его младшим братом?
        – Это гнусная ложь! – свирепо огрызнулась Эмма. Ей не пришлись по душе настойчивые расспросы этого воина-аббата, не нравился его насмешливый взгляд.
        – Ну как же так, дочь моя? Роллон сам утверждает это.
        – Преподобный отец, удовлетворит вас, если я сообщу, что мы живем с Атли Нормандским как брат с сестрой?
        – И вы не делите ложе? Ни с ним, ни с Роллоном?
        – Ни в коем случае!
        Далмаций хмыкнул и окинул ее с головы до ног откровенно плотоядным взглядом.
        – В таком случае либо вы владеете колдовскими чарами, удерживающими братьев на расстоянии от вас, либо оба они круглые дураки.
        И он вызывающе расхохотался.
        Эмма резко поднялась.
        – Вы не мой духовник, преподобный отец, и я не намерена вам исповедоваться. К тому же я не вижу, что за дело вам или Роберту Нейстрийскому до того, с кем я делю ложе.
        Аббат Далмаций сдвинул густые седеющие брови:
        – Ошибаетесь, дитя мое. С кем предается греху графиня из Байе – это одно, а вот кому отдает свою плоть принцесса франков – совсем иное дело. И ваш дядя, герцог Нейстрийский, весьма обеспокоен всем этим.
        Эмма едва дождалась, когда ее оставят в покое. Скверный осадок, оставшийся от этого бесцеремонного допроса, не рассеял даже дар герцогини Беатрисы – великолепное шелковое платье. Эмма велела убрать его подальше в сундук, решив, что если и наденет его когда-либо, то на это потребуются особые причины. В ту ночь она вновь легла с Атли, заставив себя приблизиться к нему, чтобы забыть в его объятиях о Ролло. Из этого, однако, ничего не вышло. Кроме мучительного напряжения и отвращения, когда Атли стал целовать ее, в ней проснулся и страх. Она еще помнила, какая это боль и мука. Ее руки, только что обнимавшие юношу, вдруг уперлись ему в грудь, она оттолкнула его и, дрожа, отстранилась, пряча лицо в мех. Атли невнятно бормотал какие-то нежные слова, молил о прощении.
        Ей невыносимо хотелось расплакаться.
        – Атли, я постараюсь, и когда-нибудь…
        – Тогда я буду счастлив, как никогда в жизни. Я по-прежнему готов ждать.
        С тех пор Атли больше не прикасался к ней, хотя опочивальня у них и оставалась общей. Порой они болтали о том о сем, иной раз брали в постель лакомства, ели, смеялись. Эмме было бы хорошо с ним, если бы не этот жалкий, всегда умоляющий взгляд. Она отворачивалась, натягивая на себя тяжелые покрывала. Ночи были столь холодны, что к утру постель остывала, и Эмма во сне невольно льнула к Атли.
        – О чем ты размышляешь? – спросила как-то Сезинанда, входя в покой к Эмме. Девушка сидела у окна, и веретено замерло у нее в пальцах. От звонкого голоса подруги она вздрогнула.
        Статная, крепкая, с румянцем во всю щеку и синими лучистыми глазами, с уложенными вдоль щек толстыми косами, Сезинанда теперь вовсе не походила на тихоню, с которой Эмма бегала собирать росу в канун праздника мая. В каждом жесте и взгляде супруги норманнского ярла из свиты Ролло сквозили покой и довольство. Когда новый телохранитель Эммы Бран-Беренгар представил ей по возвращении в Руан свою жену, Эмма изумилась настолько, что не в силах была вымолвить ни слова.
        – Неужели это Сезинанда?..
        – А кто же еще? – весело смеялась ее прежняя подруга. Действительно, она изменилась. Даже с Эммой она держалась покровительственно, то и дело разражаясь беспечным смехом счастливой женщины и поглаживая огромный живот.
        – Кем бы я стала в Гиларии? – сказала она Эмме, когда они остались вдвоем и могли наговориться вволю. – В лучшем случае меня бы выдали за одного из монастырских сервов, жила бы в дымной хижине, с утра до ночи гнула спину на аббатство и состарилась бы так же рано, как и моя бедная матушка. Теперь же в моем распоряжении целая усадьба – Гранвиль называют ее местные жители, у меня есть и слуги, и рабы, а если я рожу Беренгару сына, он обещал, что прогонит всех прежних наложниц и я стану в Гранвиле единственной госпожой.
        Она сияла все время, пока говорила, и Эмма невольно спросила:
        – Но хоть любишь ли ты его? Я до сих пор помню, как он едва не зарубил твою матушку, как взял тебя, словно блудницу, под частоколом Гилария…
        – Пустое, – махнула рукой Сезинанда. – Все плохое ушло. Новые побеги поднялись на пустыре. Я сразу понесла от Беренгара, и что мне оставалось, как не держаться за него. Он любит меня и даже крестился, чтобы угодить мне. Правда, он не забывает и старых богов, но нас-то с ним обвенчали в храме как добрых христиан. Беренгар так нежен и ласков, что я от его объятий просто хмелею. Ох, Эмма, стоит ли вспоминать, как он лишил меня девственности, если с тех пор я познала в его объятиях столько счастья! Этот грех так сладостен!
        – О чем ты, Сезинанда? Что в этом может быть, кроме унижения и боли?
        Но Сезинанда лишь расхохоталась в ответ:
        – Господь с тобой! Слаще этого нет ничего. Неужто и Ролло, и Атли были столь грубы с тобой, что ты так и не узнала, почему коровы протяжно мычат, а кошки сходят с ума по весне?
        Эмма почувствовала, что лицо ее заливает жаркий румянец.
        – Клянусь памятью тех, кто был так дорог мне, я не была игрушкой ни одного из братьев.
        Сезинанда прогнала с лица улыбку:
        – Раньше ты была со мной откровенна. Но и это, видно, в прошлом.
        Эмма внезапно ощутила раздражение. Похоже, это у скандинавских женщин Сезинанда научилась так прямо держаться, так дерзко смотреть в глаза… Но, с другой стороны, у Эммы так давно не было никого, с кем она могла бы поговорить откровенно.
        – У нас в Гранвиле болтают, – продолжала Сезинанда, – что ты долгое время была женщиной Ролло. А уж затем он передал тебя Атли…
        – Ложь! – Эмма вскинула голову. – И если ты мне не веришь, я… я не хочу больше видеть тебя. Никогда!
        На лице Сезинанды отразилось искреннее огорчение. Но вместе с тем она была удивлена.
        – Не хочешь же ты сказать, что так долго водила за нос обоих братьев? Неужто ни одному из них не удалось коснуться тебя?
        У Эммы вдруг сжалось сердце.
        – Скажи, Сезинанда, а не тоскуешь ли ты об аббатстве в лесу? Ты помнишь, как пахло мятой у ручья в сумерки? Как благовест монастырского колокола перекликался с голосом кукушки? Вспоминаешь ли, как мы с тобой убегали из монастырского сада, где рвали ягоды, а брат Тилпин преследовал нас? Или как прятались мы в дубраве от искавшего нас Вульфрада?
        При имени сына кузнеца, в которого она тайком была влюблена, по лицу Сезинанды скользнула тень, глаза затуманились.
        – Слишком многое изменилось с тех пор, – тихо проговорила она, – будто и не с нами все это было…
        Она вдруг шумно всхлипнула, потом задумалась, вздыхая. Так они и сидели в тишине, поглощенные общими воспоминаниями. И это молчание вновь сблизило их.
        – Оставайся со мной, Сезинанда, – сказала наконец Эмма. – Твой Беренгар – мой страж, ты же станешь моей дамой и помощницей.
        Сезинанда отерла слезы краем головного покрывала и улыбнулась.
        – Как могу я отказаться, Эмма! К тому же это большая честь. Знаешь ли ты, как величают тебя в Руане? Принцесса Нормандская! Но не стоит больше ворошить прошлое! Честной крест, сейчас все по-другому, о другом и думать надлежит. У меня будет дитя… Но не шутила ли ты, уверяя, что не любилась ни с Ролло, ни с Атли?.. Ведь с младшим из братьев вы и почиваете в общем покое.
        Когда же Эмма подтвердила сказанное, Сезинанда взглянула на нее с едва скрываемой жалостью.
        – О, Эмма! Знала бы ты, чего лишаешь себя по своей же воле!
        Девушка молчала. В ее памяти смутно всплывало то нестерпимо острое и волнующее ощущение, которое она испытала, когда Ролло осыпал ее поцелуями в недрах пещеры друида Мервина. Однако гораздо реальнее было то волнение, какое она испытывала и сейчас в присутствии Ролло. С Атли все обстояло совсем иначе. Сезинанда же говорила о том, о чем они шептались еще детьми, подсматривая за влюбленными парочками или бегая дразнить молодоженов после брачной ночи. Но после разгрома аббатства для Эммы все это умерло, и надолго.
        Несколько недель спустя Сезинанда родила крепкого, горластого мальчишку. Беренгар устроил по этому поводу грандиозную попойку, а в монастырь Святого Мартина отдал богатую золотую чашу, чтобы отблагодарить Бога христиан за его милость. К удивлению Эммы, Сезинанда дала сыну имя Вульфрад, и Беренгар, ничего не ведавший о ее прошлом, не возражал, заметив лишь, что сам он намерен звать ребенка Ульв – на норманнский лад. Сезинанда просила Эмму стать крестной матерью ребенка, и та одарила крестника богатыми подарками, которые предоставил ей Атли, ибо у самой Эммы, хоть она и жила в достатке, ничего своего не было. Сезинанда не могла не догадываться, от кого исходят все эти щедроты.
        – Если бы он не был язычником, то лучшего крестного для моего малютки и представить нельзя. Как добр и благороден господин Атли!
        В ее словах крылся намек. Эмма знала, что могла бы настоять, чтобы младший из братьев принял крещение, но вовсе не желала этого. Слова о том, что ей не хотелось бы рассорить братьев, были всего лишь уверткой. Поэтому крестным отцом сына Беренгара стал старый кузнец Одо из Гилария, отец Вульфрада, взятый в плен норманнами. Разбогатевший и выкупивший себя из рабства, он так и остался жить в Руане. Старый кузнец уронил скупую слезу, когда нового Вульфрада погружали в серебряную купель…
        – Ты говорила, что собираешься пойти к Одо с делом, – напомнила Сезинанда, приближаясь к застывшей с веретеном Эмме. – Не откажи захватить меня с собой.
        Она стояла перед Эммой, пышущая здоровьем, улыбающаяся, располневшая. «Для большой любви нужна большая женщина», – говаривал Беренгар, и сейчас Сезинанда как нельзя более соответствовала его вкусам. Ровесница Эммы, она казалась гораздо старше ее. Широкий пояс из прекрасно выделанной кожи охватывал ее живот, с бедра свисала связка ключей – отличительный знак супруги и хозяйки дома у викингов. Платье из плотного сукна украшала обильная вышивка, обруч на лбу удерживал белое покрывало, достигавшее пола и расшитое по краю блестящим шелком. Рядом с Эммой Сезинанда казалась знатной госпожой и держалась с должным достоинством.
        – Нетрудно угадать, о чем задумалась Птичка, – уперев руки в бедра и вновь улыбаясь, промолвила Сезинанда. – Вся ее печаль оттого, что великий викинг Ролло не нанес визита невесте его брата.
        Она хихикнула в ладонь.
        – И хоть я жду не дождусь, когда придет час устлать душистыми травами твое брачное ложе, видит Бог, из этих двоих я бы тоже выбрала старшего.
        Эмма со вздохом отложила веретено, по привычке пропуская мимо ушей слова Сезинанды.
        – Я вижу, ты готова. Если так, мы прямо сейчас отправимся к Одо.
        Несмотря на то что погода стояла ясная, а золото листьев соперничало с промытой бирюзой неба, воздух был довольно холоден. Эмма щурилась – в глаза били блики солнца, отраженного на медных шпилях – и прятала руки под темной меховой накидкой. В городе ей нечего было опасаться – на невесту брата конунга никто не осмелился бы поднять руку. Кроме того, повсюду хватало стражников, следивших за порядком, не говоря уже о двух викингах с копьями на плечах и широкими мечами у пояса, повсюду следовавших за нею.
        На пустыре за мостом, где вчера пировали викинги, только груды костей и остывшей золы напоминали о прошедшем празднике. Теперь здесь толпились торговцы, заключая сделки, а обогатившиеся в походе воины Ролло, не торгуясь, покупали, что кому приходилось по вкусу. Золото ненадолго задерживалось в их кошелях, и поэтому в мирную пору Руан кишел купцами из других областей Франкии. Здесь можно было услышать не только фризский говор, но и бретонский, парижский, луарский. В порту кипела работа – скрипели вороты, лязгали цепи, напрягаясь, гудели канаты, бочонки, мешки и тюки громоздились на палубах. Над ними с криком разрезали воздух чайки. Время от времени от причалов, грохоча по бревенчатому настилу, отъезжали тяжело груженные повозки. У края воды смолили лодки, и черный дым, клубясь, поднимался от костров к ясному небу. Здесь Эмма заметила Атли, наблюдавшего за разгрузкой одного из судов, и помахала ему рукой.
        От пристани доносились запахи смолы и соленой рыбы, в рыжей воде Сены колыхались темные корабли викингов: легкие драккары и более тяжелые, снабженные палубой кнорры. Медлительные мохноногие кони влекли к мельнице баржу с зерном. Мельница шумела, мелькая широкими лопастями обомшелого колеса. Рядом с запрудой тянулись деревянные мостки малой пристани, куда причаливали плоскодонные барки рыбаков. Слышался смех прачек, стук их вальков, немного в стороне пылал костер, где братья-бенедиктинцы в темных рясах готовили похлебку для бедных. Нищие толпились вокруг, жадно вдыхая запах пищи; хрипло мяукали, дожидаясь нечаянной подачки, бродячие коты, путающиеся под ногами звенящих кольчугами рослых викингов.
        Теперь Эмма многих из них знала в лицо и по имени. Она сдержанно отвечала на приветствия, и тем не менее ей нравилось читать восхищение в глазах мужчин. Что ж, она под защитой и ей нечего опасаться, а их внимание только бодрило ее. Она отбрасывала за спину капюшон, подставляя солнцу сверкающую огнем волну рыжих волос.
        Эмма не любила посещать рынок невольников, располагавшийся за мельницами. Вид измученных людей приводил ее в уныние, а запах покрытых застарелой корой грязи тел вызывал отвращение. Она огибала руины квадратной башни, камни которой частью пошли на восстановление моста, и сворачивала в узкую улочку, уводящую в глубь городских кварталов. Здесь было не менее людно, чем у реки. Стайки псов и детей сновали между прохожими; гогоча, пробирались к реке гуси, погоняемые горбатым рабом в ошейнике. Дребезжали горшки, горой наваленные в повозке, влекомой маленьким черным осликом. Скрипели колеса, из открытых окон харчевни доносились голоса бранившихся женщин, вылетал клубами чад прогорклого масла и жар печей. Телохранителям Эммы приходилось расталкивать прохожих, расчищая ей путь. Под ногами гремели доски, которыми, по норманнскому обычаю, была вымощена улица. Крытые соломой жилища норманнов со стенами из расщепленных бревен, вбитых стоймя, соседствовали со старыми каменными постройками франков. Ныне лишь в немногих домах пришельцев в соломенных кровлях сохранялись закоптелые отдушины для выхода дыма. Большинство норманнов, разбогатев в походах, обзавелись каминами с дымоходами, а также могли позволить себе такую роскошь, как окна, где в переплеты были вставлены листки слюды, куски промасленного холста и даже стеклянные шарики, весело блестевшие в лучах солнца. В некоторых прежних церквях и монастырях поселились норманнские ярлы, но большая часть их была возвращена христианам, над их кровлями вновь были водружены кресты, кое-где заново позолоченные. Подчас среди пестроты городской застройки можно было увидеть портик, уцелевший с римских времен, широкие мраморные лестницы, на ступенях которых восседали закутанные в плащи варвары, играя в шашки или, на франкский манер, затевая петушиные бои. Но за прекрасными античными колоннами, потрескавшимися и со следами копоти, часто виднелась грубо обмазанная глиной стена с завешенным сырой шкурой квадратным входом. Изгороди большей частью были невысоки, и не составляло труда заглянуть в любой дворик, где тянулись капустные гряды, играли дети, женщины белили холсты. Кое-где у входа в жилье болтались подвешенные за задние ноги овечьи туши со вспоротым брюхом – жертва семейства своим богам. Однако главное святилище норманнов находилось за рекой, в стороне, противоположной той, куда направлялась Эмма.
        Квартал кузнецов был одним из самых зажиточных в городе. Об этом свидетельствовали и добротные дома, и массивные двери с тяжелыми запорами. Здесь обитало особенно много норманнов. Их сталь считалась лучшей в Европе, а воинам всегда есть дело до мастеров – от конской упряжи и ковки лошадей до искусно сплетенных кольчуг из неописуемо мелких колечек, за каждую из которых у франков можно получить не менее двадцати солидов. Ржали лошади, пахло паленым копытом, и этот запах смешивался с запахами древесного угля, каленого металла, оружейной смазки и дубленой кожи. Пользуясь доброй погодой, здешние мастера работали на воздухе. Отовсюду слышался перезвон молотов и крохотных молоточков-чеканов, ударявших по наковальням.
        Когда Эмма вступила во двор Одо, тот ковал под навесом лемех. Рядом раздувал горн худощавый юноша, длинные волосы которого были охвачены кожаным ремешком. Когда-то его звали брат Авель – он был монахом в аббатстве Святого Гилария, в плену же Одо упросил отдать ему юношу в подручные. Авель вновь научился жить в миру, его мускулы налились от тяжелой работы. Даже свое имя он потерял – теперь его звали прежним мирским именем Аврик. Именно он первым заметил Эмму и окликнул Одо. Одноглазый великан с седеющей косматой гривой отложил работу и направился к девушке, обнажая в улыбке черные остатки зубов. Его нагой торс прикрывал прожженный во многих местах кожаный передник, могучие узловатые руки были покрыты густой, как испанский мох, растительностью. Одо не поклонился ей, как требовалось, но в этом и не было нужды – он знал ее еще ребенком, когда она бегала к его сыну Вульфраду и дочери Инид. Оба они погибли во время набега на аббатство, но Одо уже словно позабыл об этом. Разбогатев на нескончаемых заказах норманнов, завел двухэтажный дом и хозяйство, ни словом не вспоминая прошлое. Здесь, в Руане, после того как он смог выкупиться из неволи, для него началась новая жизнь.
        Кузнец внимательно выслушал Эмму. Кованые решетки ему уже не раз доводилось делать, и он обещал взяться за эту работу сегодня же вечером, сейчас же он просил Эмму оказать ему честь и отобедать под его кровом.
        Девушка держалась с ним просто и приветливо, Сезинанда же, сопровождавшая Эмму, изо всех сил изображала знатную госпожу. Одо, однако, словно и не замечал ее надменности, обращался с нею так же, как и с Эммой, – по-отечески ласково.
        Ожидая, пока Одо кончит работу, Эмма уселась на солнцепеке у стены. Рядом, на крюке, вбитом в столб, висела связка готовых подков. Ее телохранители толпились вокруг кузнеца, разглядывая предлагаемые им на продажу наконечники копий. Сезинанда, жеманно подобрав губы, завела разговор с соседкой Одо о способах заготовки грибов впрок. Неподалеку от Эммы мела двор беременная женщина в ошейнике рабыни. Эмма знала, что Одо купил ее для ведения хозяйства в доме, и долгое время полагала, что грех лежит на Аврике, ибо бывший монах, расставшись с мыслью о служении Богу, сделался весьма охоч до местных красоток. Оказалось, однако, что именно старый Одо взял ее к себе на ложе и теперь к зиме ожидает прибавления в своем семействе.
        Щурясь от солнца, она глядела на алые кисти рябины у ворот. Рябина уродилась – значит, зима вновь будет холодной, как и прошлая, когда в Руане царил голод. Эмму он не коснулся, и она только из разговоров знала о том, что в некоторых ближних селениях люди ели падаль, кору с деревьев, даже солому с кровель. Руан наполнился нищими, скапливавшимися у церквей или у дворца правителя Ролло в ожидании подаяния. Страшно было глядеть на их полуголые, посиневшие от мороза тела. Они грелись у костров, но Ролло приказывал на ночь гасить огни во избежание пожаров. По утрам отряды стражи сбрасывали в реку окоченевшие тела бедняков. Эмму возмущало, что Ролло так немилосерден к страждущим, но Атли и Франкон убедили ее, что иного выхода нет. Если к голоду и холодам прибавится разруха – никому лучше не станет. Ролло и без того оказывает им благодеяние, не гоня от стен своей столицы.
        Весть о том, что Ролло заключил перемирие и сам поклялся не совершать впредь набегов, распространилась молниеносно. Выходило, что мир – высшее благо, по слову Спасителя – принес в разоренную землю завоеватель с севера. Эмма уже давно перестала удивляться тому, как много франков решило обосноваться во владениях северных варваров. Здесь была твердая власть – правитель-воин, сумевший защитить свою землю, отбить охоту у алчных соседей совать сюда нос, впрочем, сам не гнушающийся поживиться за их счет. Немудрено, что долгое время не признававшие власти Ролло франкские правители теперь все чаще слали к нему посольства, подчас даже покупая за золото его воинов, чтобы с помощью этих язычников одолеть соседей-христиан.
        Когда Эмма узнала, что даже герцог Роберт нанимает у Ролло викингов, чтобы держать в повиновении своих феодалов, она пришла в ужас.
        – Как может он натравливать этих свирепых варваров на франков? Или ему не ведомо, какое зло несут с собой эти полярные волки?
        Епископ Франкон, которому она высказала свое возмущение, смотрел на дело вполне философски:
        – Разве мир куется не при помощи оружия? И разве король Эд, царственный брат Роберта, не поступал так же, чтобы смирять непокорных франков? А уж он-то ненавидел северян, как никто иной.
        Эмма умолкала при упоминании ее отца, Эда Робертина, а Франкон как ни в чем не бывало продолжал:
        – Да будет тебе известно, дитя, что еще Амвросий Медиоланский, духовник императора Грациана, в своем учении о войне основной упор делал на соблюдение закона справедливости. Если война, писал он, способствует восстановлению мира, то такая война справедлива и является благом.
        Эмма не могла не прислушиваться к его словам, к тому же речь шла о Ролло, и похвала ему из уст достойного прелата значила немало.
        – Поистине Роллон Нормандский рожден быть правителем. После того как здесь хозяйничали Рагнар Лорброк Гастингс, Отгер Датчанин, Сигурд и даже Роллон Пешеход, наши земли впервые познали истинное благоденствие.
        Он поведал Эмме, как много сделал этот язычник для Ротомагуса. Он восстановил городские стены, отремонтировал мост, очистил реку, укрепил берега и отстроил восточные кварталы. Западные же, бывшие наполовину разрушенными, использовал для постройки новых жилищ, бань, служб, ибо старые пришли в полную негодность. Этот язычник повел себя здесь как истинный хозяин, и город называется ныне Руаном по полному праву.
        Разумеется, Ролло зачастую ведет себя как язычник и соседние земли стонут от его набегов, но иначе и быть не может. Для тех же владений, которые он признал своими, его правление – подлинное благо. Северные воины, закаленные и дисциплинированные, чтут его как вождя и по его приказу готовы выполнять любые обязанности. Они обеспечивают город топливом, не гнушаются добывать торф и жечь древесный уголь, надзирают за строительством и занимаются ремеслами. Они объезжают лошадей, пасут и забивают скот, ремонтируют и охраняют дороги. Всем известно, что варвар и грабитель Ролло в своих землях поощряет торговлю. А разве то, что он не стал препятствовать восстановлению христианских церквей и смотрит сквозь пальцы, когда его воины принимают крещение, разве одно это не говорит о том, что Северная Нейстрия, именуемая ныне Нормандией, может надеяться на милость небес?
        Повествуя об этом, Франкон не скрывал расположения к деятельному завоевателю, и тем не менее его истинная цель оставалась по-прежнему недостижимой, ибо этой целью было привести варваров и их вождя в лоно Христовой церкви. В долгие зимние вечера, когда ветер рвал ставни, а голодные волки забредали на заснеженные улицы Руана, епископ и правитель вели долгие споры о преимуществах той или иной религии. Эмма заставляла себя не вмешиваться в их прения. Она была рада уже тому, что вновь видится с Ролло, и он стал у них столь же частым гостем, как и прежде. Лишь с уходом Ролло она позволяла себе заметить епископу, что он ошибается, доказывая язычнику, сколь многие выгоды он обретет, позволив себя крестить, вместо того чтобы убедить его в истинности учения Христа.
        Франкон сохранял невозмутимость.
        – Этих северян, сызмальства впитавших веру в своих кровавых богов, сжившихся с ними, не заставить уверовать, что Спаситель, бродивший по земле в рубище, защищавший блудниц и исцелявший нищих, превосходит языческих небожителей. А вот то, что, приняв христианскую веру, Роллон на равных вступит в круг монархов Европы, – не может оставить его равнодушным. Он все еще полагается на силу своего оружия, но я вижу, что, став правителем, этот викинг куда более склонен созидать и пожинать плоды своих трудов, нежели тратить время и людские жизни в походах.
        – Он без устали толкует о набеге на Бретань, – возражала Эмма. – Да и его союз с норманнами Гаронны и Луары вовсе не свидетельствует о мирных намерениях.
        – Ты права, Эмма. Оттого-то и следует убедить Ролло, что, приняв крещение, он выиграет время для упрочения своей власти и ему не придется полагаться только на милость или немилость Одина и Тора.
        – Но ведь тогда его вера не будет истинной! Он обменяет Бога на выгоды, но вовсе не убедится в истинной силе Христа.
        – Для начала достаточно подвести Роллона к купели, а уж затем начать заботиться о спасении его души. Атли тоже носит с собой амулет с изображением Тора, однако все чаще заглядывает в храмы Божии.
        О том, что Атли близок к тому, чтобы принять крещение, Эмма знала, пожалуй, лучше самого епископа. И это пугало ее. Если когда-то это условие было воздвигнуто как непреодолимая стена между нею и братом Ролло, то теперь эта стена была готова вот-вот рухнуть.
        – Из меня все равно никогда не выйдет достойного Эйнхерия, – порой в задумчивости говорил Атли. – Мой удел – унылая Хель. Так не лучше ли мне креститься, как Бран, может, тогда я стану удачливее? Ведь Христос, как известно, милостив к немощным и убогим.
        Он пытливо заглядывал в глаза Эммы.
        – Скажи же хоть слово! Ведь ты обещала стать моей женой, если меня окропят святой водой!
        Но Эмма молчала. Молчала, сознавая, что совершает тяжкий грех. Разве не величайшее благо для христианина обратить к Богу темного язычника?
        Однако Эмма опасалась, что Атли, даже вопреки воле старшего брата, решится креститься. Он очень ослабел за эту зиму, подолгу пребывал в задумчивости, иногда беседовал с епископом Франконом. Он доверял прелату, ибо тот умел врачевать его недуг и к весне почти поставил Атли на ноги. К тому же именно Франкон предотвратил новую попытку похищения Эммы. Сама она узнала об этом лишь тогда, когда епископ отдал пытавшихся сделать его сообщником в деле похищения принцессы людей герцога Роберта в руки Ролло. И снова на соборной площади Руана запылали можжевеловые костры, над которыми викинги коптили окровавленные головы похитителей.
        – Как вы осмелились совершить это?! – во гневе бросила девушка в лицо невозмутимому епископу. – Вы готовы ради этого язычника поклониться даже лукавому! Силы небесные! Что же вы за пастырь, преподобный отец, если предаете крещеных франков служителю демонов?
        Франкон задумчиво жевал пухлыми губами, перебирая четки:
        – В «Книге притчей Соломоновых» сказано: «На всяком месте очи Господни; они видят и злых и добрых». И ежели Всевышний решит, что я сотворил худое, мне воздастся за это. Но я не жалею, что так поступил. Ты слышишь капель за окном, Эмма? Ты чувствуешь, как греет солнце? Грядет весна. В людских сердцах возрождается надежда. Скоро пробьются всходы, появится зелень, отступит голод. И все это – в мире. Если бы тебя похитили, то лязг железа немедля возвестил бы нам новые страшные бедствия. Урожай погибнет, многие и многие умрут, храмы опустеют. Нет, не зря принесена эта жертва.
        – Разве так много значит моя особа для Ролло или Роберта Парижского, чтобы они вступили в войну из-за меня? – спрашивала Эмма.
        Епископ в ответ разражался утробным смешком:
        – Ты, Эмма, не ведаешь истины, известной Ролло. Недаром теперь он стремится держать тебя подле себя.
        Это была чистая правда. С этого времени она виделась с конунгом норманнов каждый день. Он звал ее в свой дворец, заставляя присутствовать на пирах, просил ее петь, подолгу беседовал с ней. Как и прежде, он поддразнивал ее, забавлялся ее гневом и одновременно осыпал дорогими подарками. При этом он не переставал заботиться о ней. В ее покоях починили по его приказу камины, ей предоставили смирную лошадь, чтобы она могла совершать верховые прогулки. Как-то раз Ролло приобрел у торговца мехами целую связку лисьих шкур и отдал норманнской женщине, известной мастерице, чтобы та сшила для невесты его брата теплый плащ до пят.
        Эмма едва не задохнулась от восхищения, когда Ролло укутал ее с головы до ног в это невесомое золотое великолепие и сам застегнул под горлом золотую застежку.
        – Вот теперь ты вся сплошь рыжая, Птичка. Но какая красавица!
        И снова в его глазах вспыхнуло потаенное пламя. Конунг засмеялся, и его смех был низким, теплым и хриплым… Опасный смех. Слабая дрожь пробежала по ее телу. Эмма с трудом взяла себя в руки и стала пятиться, бормоча слова благодарности.
        Когда Ролло ушел, она надолго задумалась. Как вышло, что она позволила себе стать столь зависимой от своего похитителя, так привязалась к нему? И почему вновь и вновь она ощущала, что от него исходит тепло истинного чувства? О, об этом говорило многое, и если бы не Снэфрид… При ней Ролло держался с Эммой сухо, всячески скрывая свое к ней расположение. В отместку в Эмму словно бес вселялся, и она вела себя столь вызывающе, что порой сама пугалась своей дерзости, граничащей с безумием.
        – Ты не посещал нас целых два дня, Ру, – капризно говорила она сидящему подле Снэфрид Ролло. – И видит Бог, я так скучала, что готова была умереть, если не увижу тебя. Признайся, ты ведь не позабыл нас, великий конунг?
        Ролло глядел на нее в изумлении и отвечал невнятно, косясь на сидящую с ледяным лицом супругу. Эмма же вела себя как ласковая рабыня, готовая охотно исполнить любое повеление.
        – Ты должна написать в Париж герцогу Роберту.
        – О, разумеется! Я сделаю все, что может доставить тебе удовольствие, мой господин.
        Ей было забавно видеть растерянное лицо Ролло. Покидая их, она отвешивала Ролло низкий поклон, а затем, как бы поколебавшись, кланялась Снэфрид, не поднимая на нее глаз.
        Эмма ощутила огромную радость, когда узнала, что Белая Ведьма наконец-то покинула Руан.
        – Похоже, что я победила, – сказала она тогда своему отражению в зеркале.
        Однако Снэфрид оказалась сильной соперницей. И вот теперь, когда Эмма проводила дни в одиночестве, удрученная пренебрежением Ролло, Снэфрид наслаждалась его любовью в своей башне. О, недаром он бросился к ней, едва его драккар коснулся берега в порту Руана!
        – Он и думать забыл обо мне! А я… я…
        Ролло не явился и на третий день. Всеми делами в городе заправлял его брат, и конунг мог спокойно предаться отдыху.
        Эмма дрогнула. Если в предыдущие дни она справлялась с тоской, держась на людях ровно и весело, то теперь ее обида и раздражение буквально выплескивались наружу. Она стала резка с Атли, плач маленького Вульфрада, которого Сезинанда внесла в трапезную, выводил ее из себя, за обедом Эмма едва прикоснулась к пище: сидела, кроша хлебный мякиш в кубок, с безучастным лицом.
        Одна из кухарок осмелилась осведомиться, что не по вкусу госпоже в ее стряпне. В ответ Эмма запустила в прислугу тарелкой, которая разлетелась вдребезги вместе с содержимым, вызвав оживление среди вертевшихся между столами псов.
        – Кто впустил собак? – сердито вскричала Эмма. – Я ведь велела не пускать их дальше передней! Не терплю, когда в покоях разит псиной!
        Воцарилось изумленное молчание. Все взгляды были устремлены на нее. Эмма встала, отшвырнув тяжелое кресло, и вышла на тянувшуюся вдоль всего фасада здания галерею. Каждая колонна из числа поддерживающих круто изогнутый свод была покрыта затейливой резьбой – спиралевидной, кольцевой, шахматной или, наконец, причудливым цветочным орнаментом. В самом конце галереи располагалась старая, абсолютно гладкая колонна с сильно растрескавшейся абакой. Доходя до нее, Эмма видела хозяйственные постройки епископского дворца, каменную кладку стены, слышала кудахтанье кур и фырканье лошадей, которых стражники гоняли на корде. Внезапно она заметила, что Беренгар выводит из конюшни ее буланую кобылу Ригунту. Прислонясь плечом к колонне, Эмма наблюдала, как лошадь вскидывает задом и пытается встать на дыбы, оглашая двор неистовым ржанием. Эмма уже давно не выезжала, Ригунта застоялась и теперь давала выход накопившейся энергии. Наконец лошадь утихомирилась и легко, будто и не касаясь копытами земли, двинулась по кругу. Солнечный свет заскользил по сильным мускулам под холеной песочно-желтой шерстью, на которой отчетливо проступал темный ремень, тянувшийся вдоль хребта. Лошадь фыркала, потряхивая длинной гривой, ее угольно-черный хвост развевался. Следя за плавными, полными грации движениями сильного животного, Эмма невольно успокаивалась, вспоминая, как много времени ей пришлось провести с Ригунтой, чтобы приучить ее к себе, самой кормить, чистить ее, пока лошадь не привыкла к ней настолько, что начинала приветливо ржать, едва заслышав голос хозяйки. Эта кобылица была одним из подарков Ролло – и с нею у девушки были связаны самые приятные воспоминания.
        Все началось в тот день в начале весны, когда Ролло прискакал на своем вороном, захваченном в набеге на лесное аббатство, и спросил, не желает ли Эмма отправиться с ним.
        – Что? – опешила девушка, которую после второй попытки похищения охраняли особенно строго, неохотно позволяя покидать пределы острова на Сене, где располагалось аббатство Святого Мартина.
        – Я говорю, не желаешь ли ты поехать со мной, – оглаживая разгоряченного коня, с улыбкой спросил Ролло.
        – Но куда же?
        Ролло рванул повод гарцующего жеребца.
        – Я спрашиваю: желаешь или нет?
        – Разумеется, нет, – отвечала Эмма, однако ее улыбка и сияющие глаза говорили совсем иное.
        Тогда конунг легко склонился с коня и, подхватив ее, усадил в седло перед собой.
        Это был восхитительный день! Легкое весеннее солнце пронизывало их насквозь. С холмов долетали звуки пастушьего рожка; отощавшие после голодной зимы коровы, постукивая боталами, жадно паслись на первой траве; ветер нес запахи унавоженной земли с полей. Ролло мчался как ветер, его свита растянулась позади длинной цепью.
        Конунг указывал девушке на все, что считал достойным внимания. Они побывали у старых каменных башен, построенных еще императором Карлом Лысым, в которых теперь располагались норманнские крепости. Вокруг каждого из таких укреплений выросли небольшие городки, где рядом с воинственными пришельцами прекрасно уживались франки. За пределами Руана норманны куда лучше владели языком покоренного народа, а браки между ними и местными женщинами стали самым обыденным явлением. Даже названия новых поселений являли собой причудливую смесь скандинавского и галльского наречий – Танкарвилль, Амфвилль, Бекдаль, Эльбе и тому подобное.
        От множества новых впечатлений Эмма чувствовала себя совершенно утомленной, когда вечером они возвратились в Руан.
        – Что ты думаешь об этом, Эмма? – спросил Ролло, когда перед ними уже высились городские стены.
        – Что ты так же вез меня, когда похитил у герцога Роберта, – ответила она.
        Ролло коротко вздохнул, но продолжил:
        – Я имел в виду, когда спрашивал, то, что ты увидела сегодня.
        – Разве мое мнение так уж важно для гордого Ру?
        – Почему бы и нет? Сегодня я показал тебе, что не только франки могут быть добрыми правителями в былых владениях Карла Великого.
        – Император Карл оставил земли своим потомкам, а что до вас, завоевателей, то он предрек, что вы станете величайшим бедствием для его державы.
        – Не спорю. Карл был великим правителем, но и он мог ошибаться. По крайней мере его потомки сделали все, чтобы разрушить то, что он создавал на протяжении всей жизни. И если бы он сейчас восстал из могилы, то не узнал бы собственной империи.
        Эмма уже давно перестала удивляться неожиданным познаниям Ролло. В отличие от младшего брата, он не владел грамотой, но жажда знаний и удивительная память помогали ему запоминать все, чем он хотя бы раз заинтересовался.
        Копыта коней прогрохотали по настилу моста, и Ролло вдруг умолк. Его руки, бережно обнимавшие ее, разжались. Не отрываясь, Ролло глядел на широко распахнутые ворота Святого Мартина, где толпились какие-то норманны.
        – Что вы здесь делаете, Орм? – на норвежском спросил он у мрачного вида воина, удерживавшего под уздцы белого коня под богатым седлом, украшенным серебряными кистями. Тот ответил знаками.
        Эмма вздрогнула, узнав лошадь супруги Ролло. Вот в чем дело! Внезапно и сама она ощутила глухое волнение, услышав, что Снэфрид явилась, чтобы навестить Атли Нормандского. Ей было известно, что Лебяжьебелая и Атли отнюдь не являются друзьями, к тому же за все время, что Эмма провела в аббатстве Святого Мартина, жена Ролло ни разу не появлялась там.
        Снэфрид и Атли стояли на ступенях, ведущих на галерею. И если Снэфрид невозмутимо осталась на месте, то Атли кинулся к ним едва ли не бегом.
        – Как ты посмел увезти ее, Рольв, не оповестив меня!
        – Я просто решил показать ей окрестности города.
        – И для этого ты сажаешь ее к себе в седло, словно одну из своих наложниц? Довольно уже и того, что добрая половина наших людей считает, что дочь Пипины из Байе принадлежала нам обоим!
        Повернувшись к девушке, он властно распорядился:
        – Ступай к себе, Эмма.
        Это была гнусная сцена. Дворня и даже прибежавшие с монастырского подворья каноники видели все. Ролло не произнес ни слова в свое оправдание. Эмма молча прошла в покои, откуда видела, как Снэфрид села в седло и вместе с мужем покинула аббатство.
        Все это, однако, не помешало Эмме через пару дней явиться во дворец Ролло и просить его, чтобы он и впредь брал ее с собой.
        – Атли это совсем не по нраву, – сказал, пристально глядя на девушку, конунг.
        – Я обо всем условилась с Атли. Он согласен, если только между тобой и мной не произойдет ничего, пятнающего его честь.
        Поймав устремленный на нее испытующий взгляд Ролло, она добавила твердо:
        – А раз так, я пообещала ему это, и он позволил.
        Впрочем, новая поездка не доставила Эмме такого удовольствия, как предыдущая. Ролло, по-видимому, более не желал прикасаться к ней, и ее усадили в крытую двухколесную повозку, запряженную мулами, в которой столь немилосердно трясло, что Эмма, еще не доезжая до ближайшего селения, ощутила приступ дурноты.
        Глядя на ее бледное до зелени лицо, Ролло желчно осведомился:
        – Неужто братец все-таки ухитрился обрюхатить тебя?
        Эмма едва не расхохоталась от нелепости его предположения. Пряча улыбку, она сказала:
        – Если бы ты проехал пару лье в этой адской колымаге, то и о тебе можно было бы сказать, что ты брюхат с этой зимы.
        До него не сразу дошел смысл ее слов, но потом он хлопнул себя по лбу и засмеялся:
        – Клянусь Тором и его молотом, я не намерен и далее заставлять тебя так страдать!
        Он отправил ее в Бранвиль, имение Брана, а когда вернулся туда через пару дней, то привел на поводу изящную кобылу буланой масти с темным ремнем вдоль хребта, которую Эмма и назвала Ригунтой, а Ролло отрекомендовал как образец конской кротости.
        «Кроткая» едва не понесла Эмму, когда они не отъехали и ста локтей от усадьбы. Ролло испугался не меньше самой девушки.
        – Будь она трижды проклята! Я прикажу свести ее на живодерню!
        Но на этот раз заупрямилась Эмма, объявив, что сама была виновата, а кобылица сия ей по нраву и расставаться с ней она не желает.
        В конце концов она все же добилась своего, хотя во многом ей помог Ролло. Он научил Эмму правильной посадке, езде без стремян и седла, а также править лошадью корпусом и голенями, а не поводом.
        Именно во время этих конных прогулок по Нормандии между нею и Ролло неожиданно сложились легкие, вполне дружеские отношения, о которых прежде оба не могли и помыслить. Им было легко вместе, они болтали и смеялись, ощущая удивительное спокойствие, ибо им не в чем было упрекнуть себя при воспоминании об оставленном в Руане Атли.
        – Франки считают викингов посредственными наездниками, – говорил Ролло девушке, когда они легкой рысью двигались вдоль проселочной дороги. – В чем-то они правы. Викинги предпочитают сражаться пешими, а в поход отправляются, как правило, водным путем. Но я давно намеревался изменить это. Нет, я не хочу отказываться от испытанного средства передвижения, однако считаю, что за драккарами должны следовать сухим путем еще и конные воины.
        Ролло показал ей, где разводят необходимых для походов лошадей. На сочных лугах табуны паслись привольно, а опытные конюхи отбирали лучших из лучших, помещали в специальные загоны, объезжали.
        – Однако конь, на котором ты сидишь, Ролло, – он с берегов Рейна и ранее принадлежал мелиту герцога Нейстрийского Эврару Меченому. Ты расхваливаешь нормандских лошадей, сам же предпочитаешь иное.
        Ролло это, однако, не беспокоило.
        – Это не краденый скакун, а взятый в битве. Мне нечего стыдиться. Я назвал его Глад – что по-норвежски значит «веселый», потому что более резвого и понятливого коня у меня еще не бывало.
        Это были чудесные дни. Ролло был сдержан и внимателен к ней. Он учил ее охотиться с соколом, они много ездили верхом, ели в придорожных харчевнях, останавливались в небольших укрепленных селениях, построенных еще в прошлом столетии, но обновленных и обнесенных частоколом уже при Ролло. Конунг не переставал удивлять Эмму. Порой он словно по волшебству вновь превращался во властного и неприступного вельможу, надменного правителя, перед которым даже его соотечественники торопливо склонялись, а франки-поселяне скидывали колпаки в грязь, спеша поцеловать его стремя. Вместе с тем он мог просидеть за кружкой браги с крестьянами в трактире дотемна, толкуя о простых, как земля, вещах, выслушивая их жалобы и при этом не забывая похвалить хозяйкину стряпню.
        Они ехали мимо полей, где зеленели обильные всходы, мимо пустошей, поросших вереском и бурьяном. Ролло хмурился, но спустя миг уже принимался строить планы: как обезопасить местность, где расположить новое селение. Земля здесь плодородна, она должна прокормить множество жителей. Он не станет возражать против строительства храмов. Если христиане не могут обойтись без своих долгополых жрецов – так тому и быть. Речь заходила и об осушении болот, о починке старых дорог и о том, что следовало бы отказаться от тяжелых и неповоротливых волов в качестве рабочего скота, ибо уже изобретено новое упряжное приспособление – хомут, который позволяет использовать лошадь на пашне, не причиняя ей вреда.
        Эмма понимала, что Ролло не ошибся, заявив ей когда-то, что может быть хорошим правителем. Тому свидетельством служило состояние его владений. Прежние пересуды, слышанные ею в детстве, – о том, в каком запустении лежит Нормандия, – ушли в прошлое. Повсюду она видела неторопливо ведущих борозду крестьян; монахов, отстраивающих разрушенную часовню и не бросающих работу при приближении вооруженных норманнов; пастухов, которым и в голову не приходит угонять свое стадо в болота или лес при виде отряда викингов. Мельницы работали как обычно, у дорог зацветали среди старых развалин сливовые деревья. В этих местах силуэт норманна в рогатом шлеме стал символом прочности бытия, и крестьяне-франки охотно селились подле старых каролингских крепостей, которые подняли из руин завоеватели с севера. Теперь они служили новым поселенцам порукой от набегов враждующих меж собой франкских феодалов, которые были не прочь поживиться и во владениях северных соседей.
        Язычники-ярлы тоже иной раз сталкивались между собой, оспаривая вновь обретенные владения. Однако власть Ролло в Нормандии была достаточно сильна, чтобы держать их в повиновении. К тому же в таких случаях он действовал отнюдь не милосердными средствами. И виселицы у въезда в любое поселение никогда не пустовали – закон северного вождя был жесток.
        – О, Ру! – вопили те, кто требовал справедливости от своего правителя, выбегая к дороге, чтобы привлечь к себе внимание Ролло, и рассчитывая на скорый суд.
        Бран, остававшийся при Эмме, когда Ролло отправлялся вершить справедливость, сообщил ей, что конунг опирается на скандинавский закон, по которому, если совершена кража, то и вор, и его укрыватель равно наказывались виселицей. Если же некто возводит обвинение на другого без достаточных на то оснований, он платит крупный штраф.
        – У Рольва нет, как у франков, судей и нотариев, которым приходится платить жалованье за разбор тяжб. Поэтому все вопросы общинам приходится решать самим. Лишь самые сложные дела и каверзные споры остаются на долю правителя. Допустим, некто украл железный лемех из кузни и скрылся. Кузнец имеет право бросить клич «аро!», что, в сущности, означает обращение «О, Ру!», и ежели вор покинул пределы селения, то клич этот, как призыв искать вора, передается из селения в селение, от общины к общине, от фьефа к фьефу до тех пор, пока похититель не будет пойман и вздернут в петле.
        – Это очень действенный закон, – продолжал Бран. – Немудрено, что тяжб о краже в Нормандии становится все меньше.
        Однажды Ролло возвратился после отправления суда в отдаленном от дорог городке в великой мрачности и смущении.
        – Нелепое дело, трижды разрази меня гром! Глупая поселянка припрятала в доме плуг собственного мужа, завалив его ветошью. А когда муж возвестил о краже и все принялись искать вора, промолчала в надежде, что община чем-либо возместит мнимо утраченное. Позже она все сказала мужу, и теперь уже оба молчали, пока обман внезапно не открылся.
        – И как поступил суд? – поинтересовалась Эмма, когда Ролло ненадолго умолк.
        Они сидели в пропахшем навозом и прелым тростником круглом помещении старой башни, среди горящих плошек на столе была разложена нехитрая снедь.
        Ролло ответил не сразу. Отодвинув блюдо с жареной рыбой, он вытер губы тыльной стороной руки.
        – Закон есть закон. Обоих обвинили в краже и повесили. А чтобы впредь никому неповадно было шутить подобным образом, поселяне, признавшие женщину более виноватой, повесили ее особым образом – голой и за ноги.
        – Но ведь это же была ненастоящая кража! – возмутилась Эмма. – Нет, Салический закон франков намного более милосерден.
        Ролло сделал из бурдюка добрый глоток и мрачно воззрился на девушку.
        – Милосердие – это семя, которое надлежит бросать в уже подготовленную почву. Иначе его чахлый побег вскорости будет заглушен бурьяном беззакония и подлости.
        Однако Эмма все не могла успокоиться, и тогда Ролло обратился к Брану:
        – Завтра по пути в Руан мы свернем в лес Марре и покажем ей, что мои законы дают добрые всходы.
        И Эмма действительно была поражена, когда на другой день у развилки дорог на суку старого дуба увидела два тяжелых золотых браслета, поблескивавших на солнце среди яркой весенней зелени.
        – Они висят так уже скоро год, – облокотясь о луку седла, сказал Ролло. – И никто не осмеливается снять их из опасения прослыть вором – тем, кого рано или поздно настигнет клич «аро!».
        Поистине разум ее тюремщика вызывал восхищение. Тюремщика? Она забывала об этом. Ни с кем и никогда она не чувствовала себя столь свободной, как рядом с Ролло. Их желания во всем совпадали: когда Эмма чувствовала, что устала, Ролло приказывал сделать привал; когда ей было весело, он предлагал скачки или иные увеселения; когда чувствовала голод или жажду – сейчас же находилось, чем утолить их. Поневоле она заподозрила, что столь многочисленные совпадения вызваны тем, что Ролло пристально наблюдает за нею.
        После отлучек, длившихся порой более недели, они возвращались в Руан. У конунга всякий раз накапливались дела в столице, Эмма же, как и всегда, уединялась на острове в аббатстве Святого Мартина, остро ощущая отсутствие Ролло. Поэтому, едва прослышав, что он готовится к новой поездке, она сама отправлялась в его дворец и, терзая свою гордость, заявляла, что не возражала бы отправиться с ним. За показной дерзостью Эммы скрывался страх, что конунг откажет, но если ему и приходилось делать это, он всегда добавлял:
        – В следующий раз я обязательно снова возьму тебя.
        Эмма верила, потому что Ролло никогда не лгал. И она принималась ждать его возвращения с таким нетерпением, что даже Атли замечал:
        – Похоже, что ты и шагу ступить не можешь без Ролло.
        Эмма не удостаивала его ответом, лениво перебирая струны лютни.
        – Впрочем, так не должно быть, – негромко продолжал Атли. – Ты не можешь не помнить, как он поступил с тобой в лесном аббатстве.
        Эмма нервничала, сбиваясь с такта и путая струны.
        Однажды, набравшись смелости, она спросила у Ролло:
        – Почему твоя королева никогда не интересуется делами своего супруга?
        Лицо Ролло стало совершенно непроницаемым.
        – Зачем? Она – моя женщина, и этого совершенно достаточно.
        Несмотря на холодность его тона, Эмма рискнула продолжать:
        – Но я повсюду вижу, что ваши женщины принимают живейшее участие в делах мужей. Куда большее, чем жены франков, у которых это не принято. Снэфрид же ни до чего нет дела.
        Конец ознакомительного фрагмента.

    Сноски

    Примечания

    1
        Торжественное скандинавское иносказание (кенинг), означающее «меч».
    2
        Кровь.
    3
        Кнорр– торговое палубное судно скандинавов, более вместительное, но менее быстроходное, нежели боевые корабли – драккары.
    4
        То есть женщина.
    5
        Золота.
    6
        Хель – подземное царство мертвых у древних скандинавов, а также имя его владычицы-великанши.
    7
        Рыжебородый – бог войны Тор.
    8
        Пекторал – богато декорированная нагрудная пряжка.
    9
        Асы – верховные божества в Скандинавии.
    10
        Годи – жрец у древних скандинавов, обладавший властью в своей округе.
    11
        Эйнхерий – герой, взятый Одином в Валгаллу.
    12
        Абака – плита, составляющая верхнюю часть капители колонны.
    13
        Фьеф – феодальное поместье с господским двором.
    buy this book